Королева, лишенная трона

Лукреция Монтесинос Хендрих четко знает, какой её жизнь быть должна: отличная учеба, лучший университет — желательно, в США, — ну и удачное замужество. Её путь расстилался под ней ровно, гладко, и Лу шла к своей цели, уверенно цокая неизменными высокими каблуками. Она знает, чего в её жизни быть не должно: провалов. Ошибок. Скандалов. Она должна быть безупречна, и Лукреция справляется с этой задачей. Или думает, что справляется. По крайней мере, на людях. По крайней мере, пока она не одна в своей спальне, где от мыслей и чувств не спрятаться и не скрыться. Лу знает, что не должна позволить эмоциям брать над ней верх, но она срывается, когда её предает Гузман — срывается и выкладывает в сеть видео с ним и Надией, и ей даже не стыдно, ей просто больно за потраченные силы и время, за проваленную попытку обрести кого-то важного и самой стать кому-то нужной. Срывается и произносит речь, которая меняет множество судеб. Срывается и возвращается в постель своего брата. Лукреция ло-ма-ет-ся, и всё, что она прятала сама от себя, выходит наружу. Она топчет чужие головы каблуками, не замечая брызжущей во все стороны крови. Она улыбается, ярко и белозубо, и никто не знает её секрета: она до боли, до слёз любит своего сводного братца, Валерио, придурка и наркомана, и за эту любовь она может расплатиться всем, что у неё есть. Будущим. Наследством. Сердцем. Отношениями с Гузманом, который был дорог ей, в которого она была — влюблена? И чем влюбленность отличается от любви? Может быть, тем, что за Гузманом она была готова шагнуть в бездну слепо только для того, чтобы не остаться одной, только потому, что он казался идеальным, её perfect match, а с Валерио они — всю жизнь спина к спине, как бы не цапались, как бы не язвили, как бы не измывались друг над другом? Гузман предавал её раз за разом, а Валерио подхватывал, когда Лу вот-вот была готова рухнуть в пропасть. Он всегда был за её спиной, защищал её и вытаскивал из откровенного дерьма… до сегодняшнего дня. Как назло — до того самого дня, когда она поняла, что любит его, а не Гузмана. Лукреция вспоминает: ей — двенадцать, Валерио — тринадцать; они прячутся в её комнате, потому что отец опять недоволен и ссорится со своей новой женщиной, и попадаться ему под горячую руку не стоило бы. Они обнимаются, сидя на кровати, и обоим кажется, что их такой правильный, идеальный мир — это дворец из стекла; его стены могут разбиться в любой момент. А вот ещё раньше, им шесть и семь лет соответственно, и Лу, встав на стул, вытащила с книжной полки в библиотеке античные мифы, теперь зачитывается ими, сидя у камина в их особняке. Брат валяется на толстом ковре, подкидывает мячик и ловит его.  — Почитай что-нибудь? — просит Валерио, и Лу вслух читает историю рождения Артемиды и Аполлона, богов-близнецов. Валерио смеется:  — Совсем как мы, правда, Лу? Но Лукреция всегда, всегда знала, что её судьба — быть не просто богиней среди прочих равных, а царицей богов. Гера нравится ей больше вечнодевственной Артемиды. И теперь она думает, что она стала Герой, но вместе с царственностью и властью она получила и боль, от которой даже жена Зевса не могла избавиться, как ни старалась. За всё нужно платить, и за «золотую жизнь» — тоже. Безоблачное будущее стоит многих слёз. Их с Валерио толкает друг к другу одиночество в стеклянных стенах. Отцу плевать на них, он откупается от Лу косметикой и красивой одеждой, от её брата — очередной суммой денег на банковской карточке, хотя и знает, что эти деньги уйдут на марихуану и спиды. Ему проще закрывать глаза на что-то, пока это «что-то» не переходит границы дозволенного. Валерио целует Лукрецию — и это уж точно не то, что папа одобрил бы. Его губы на вкус — обреченность, разочарование, одиночество. Его поцелуи помогают держаться, когда стены совсем уж давят. Лукреция знает, что есть правильно, а что — нет, но ещё она знает, что некоторые правила можно нарушать, если скрыть свои тайны за семью замками. А хранить секреты семья Монтесинос Хендрих умеет мастерски. Лукреция даже чувства вины не испытывает, лишь одиночество — всепоглощающее, черной дырой разрастающееся за грудиной, и только Валерио может вытащить её из этой темноты. Лу с готовностью хватается за протянутую руку. В конце концов, её не зря назвали именем Борджиа. В доме из стекла становится легче дышать. Лукреция больше не задыхается, она может вдыхать полной грудью. Валерио ухмыляется, когда она скользит ступней по его ноге, обтянутой джинсой. У них есть маленькая грязная тайна, поделенная на двоих; Лу чувствует себя живой, как никогда в жизни, ведь у неё есть Валерио. Был. Пока сам не отказался от своих чувств, потому что совесть в нём проснулась совсем некстати. Лукреция швыряет в стену стакан с водой и кричит в пустом доме. Она никогда не думала, что фраза «ты — моя сестра» причинит ей такую боль; она привыкла, что Валерио — всегда за её спиной, всегда рядом, даже если отец в очередной раз куда-то его отсылает. Но сколько веревочке не виться, а конец всегда один. Чемодан смотрит на неё раззявленной пастью. Тайное всегда становится явным, не так ли, Лукреция? Вот и ваш отец наконец добрался до вашей маленького и очень грязного секрета, и вовсе не посчитал, что инцест — дело семейное. Приговор был делом нескольких дней.  — Я не хочу вас обоих видеть, — отец решает их судьбу запросто, шлет обоих к черту. Валерио встречает свой приговор так, будто знал о нём, Лукреция разражается слезами, которые не действуют. Их жизнь разделилась на «до и после», их жизнь больше прежней не будет, и Лу не знает, что ей делать. Может ли Лу винить отца? Может, и она винит. Какими бы они ни были, и она, и Валерио оставались его детьми, только родителям не были нужны они такими, как есть, им требовались идеальные сын и дочь, которые — вот незадача! — спали друг с другом. Имели смелость любить друг друга. Оказались из-за этого на улице, без наследства и средств к существованию. И никакое умение Лукреции наступать шпилькой на чью-то голову не спасет, и ей хочется выть. Её обнимает знакомым запахом, от Валерио пахнет вином и табаком, этот запах в него уже давно въелся, но Лу плевать.  — Тш-ш-ш, — Валерио обнимает её; она не знает, когда он зашёл в её спальню, шагов не слышала, но это не важно. — Тш-ш, Лу, не плачь, я с тобой, я всегда буду с тобой. Прости меня, сестрёнка… черт, за всё. Она утыкается лбом в его плечо, всхлипывает — как плебейка, и тушь наверняка размазалась; от её королевской стати следа не остается, но рядом с Валерио можно всё, он видел её и не такой разбитой. — Только наполовину сестра, — возвращает ему слова, которые он так часто повторял. — И не вздумай меня снова предать. Невысказанное «я_люблю_тебя» повисает в воздухе, но его и не нужно произносить. Когда дворец из стекла и золота закрывает за их спинами свои двери, Валерио держит Лукрецию за руку, сплетает их пальцы. Она цокает каблуками по асфальтированной дорожке, ровно и горделиво несет себя, будто отец не выгонял её из дома, будто она сама ушла. Королева, лишенная трона, остается королевой всегда. Во всяком случае, покуда рядом с ней есть король.