Под контролем

Говорят, человеку невозможно помочь, пока он сам того не захочет: можно сколько угодно читать ему нудные нотации, проводить воспитательные беседы под видом разговоров по душам, вдалбливать свою точку зрения, можно отнимать у него то, что стало первопричиной проблемы, можно сажать под замок и даже отправлять в разные лечебницы. Все это абсолютно бесполезно, пока ты сам не осознаешь наличие проблемы. Но это, знаете, только первый шаг: самое главное — наличие желания с этой проблемой бороться. Можно сколько угодно осознавать ее, но продолжать ничего не делать, потому что, боже, да какая нахуй разница. Юнги был из числа как раз таких людей. Он всегда считал, что его «проблема» (он всегда мысленно ставил кавычки по бокам этого слова) — это вообще не проблема, а так, просто период в жизни, пусть и затянувшийся на подозрительно длинный промежуток. Десять лет, если точнее. Но это ведь даже не половина того, что он уже прожил, верно? Люди ошибочно считают, что это начинается постепенно. Принимают свои мелкие неудачные попытки за начало конца, начинают вещать свои истории именно с тех моментов, хотя какое там начало конца — это так, всего лишь неловкая возня перед дверью, за которую шагнул — и назад пути нет. И на этой двери всегда будет одна и та же надпись: «У меня все под контролем». Эта надпись, которая впоследствии становится мантрой, будет преследовать тебя всегда и везде. Ты будешь верить в эти слова настолько искренне, что стоит кому-то намекнуть, что все нихуя не в порядке, ты просто похлопаешь глазами и удивленно пожмешь плечами. Потому что не понимаешь, о чем тебе вообще говорят. У тебя же все под контролем. Нет никакого «постепенно» — тебя шарахает внезапно и наповал, но почему-то без твоего участия. Ты в стороне стоишь, наблюдаешь за тем, как что-то — или кто-то — разносит тебя на такие мелкие камни, что и не соберешь. Но ты попытаться хочешь, пыль от извести в кучку сгрести, камешки заново выстроить, не понимая, что именно здесь начало конца и начинается. Никто твоих замков не рушил. Это — иллюзия внутри только твоей головы. И у нее все под контролем. Юнги не особо помнит, когда начал топтаться перед дверью с тупой надписью. Был подростком, тешил мечту стать известным, готовился к прослушиванию. Кажется, ему было четырнадцать. Он не помнит, когда, зато помнит, как: записался на танцы, много часов проводил перед компьютером, писал лирику, тренировался читать реп, несколько раз даже посещал баттлы. На прослушивании ему говорят, что он «недостаточно хорош». Юнги эти слова понимает по-своему: не хватает таланта, его навыки не на том уровне, что требуется для того, чтобы стать трейни. И Юнги решает, что должен трудиться еще усерднее. Но через год история повторяется. История повторяется, но не повторяются слова, которые для него звучат глупо, тупо, совершенно абсурдно. «Вам стоит немного сбросить вес. Килограмм пять будет достаточно». Юнги — довольно худощавый подросток со все еще по-детски пухлыми щеками. Юнги никогда в жизни не отказывался от добавки, потому что еда — это жизнь, энергия для того, чтобы творить и двигаться к своей цели. Юнги ни разу не думал о том, что его щеки станут причиной того, что ему скажут сбросить пять килограмм, потому что он не соответствует стандартам. У всех разные причины упасть в яму под названием «ненависть к своему телу»: отшил одноклассник, что насмотрелся на тощих айдолок, влюбился в спортивного пацана, в то время как у самого три спасательных круга на животе, нашел себе кумира в два раза меньше себя и решил, что хочешь быть таким же. У Юнги же — вот такая. Однако всех объединяет одно и то же: несоответствие стандартам — общества, одного конкретного человека или тем, что ты нарисовал сам в своей голове. После второго прослушивания Юнги не стал отказываться от ужина и не записался в спортзал — он просто перестал есть. Это длилось до тех пор, пока одним утром он не упал в обморок от истощения. Провел два дня в больнице под капельницей и кудахтующей матерью. Юнги считает, что отделался малым. И решает, что впредь нужно быть осторожнее. Осторожность — главное правило всех, кто стал членом их распиздатого клуба. За десять лет Юнги обзавелся целой пачкой фраз, которыми можно апеллировать: «я не голоден», «я недавно ел», «столько сожрал за день, что уже не лезет», «что-то живот болит». Десятки, сотни фраз, каждая из которых идет в обиход, снимая с него все подозрения. И подозрений действительно не возникает ни у матери в то время, пока они жили вместе, ни у одногруппников, пока он учился в универе, ни у якобы друзей. Ведь Юнги же ест с таким аппетитом. А то, что он худой — это дар природы, всего-то. Но никто не знает, что этот самгёпсаль, что они едят огромной порцией на троих по пятницам после универа, — это первое, что Юнги ест за два дня. Никто не знает, что он может ничего не есть на следующий день. Никто не знает, что он может отойти в туалет и засунуть себе два пальца в рот. Для всех и каждого он — просто тихий парень невысокого роста в мешковатой одежде, который преуспевает в учебе больше остальных. Никто не знает, что мешковатая просторная одежда — для того, чтобы скрыть худобу, а успеваемость в учебе — из-за огромного количества времени на зубрежку ввиду отсутствия нормального сна и огромного количества энергетиков на сахарозе. Без калорий, знаете ли. Зато какой прилив энергии. А как же прослушивание, спросите вы. Юнги ответит: пошли нахуй ваши айдолы, стать таким же хотел, да резко перехотел. Корея — страна стереотипов. Вы такой больше нигде не найдете. Люди здесь по большей части лишены индивидуальности, они сбиваются в стада и поддакивают друг другу, потому что когда вместе, кажутся себе сильнее. Индивидуализм в Корее под негласным табу. Хочешь не быть как все? Что ж, вали заграницу, тебе там рады будут. Юнги свалить не может. Поэтому продолжает тонуть в грязи и цинизме, которых с лихвой: «ты такая красивая, но, знаешь, стала бы еще красивее, сбросив пару килограмм», «тебя с такими жирными ногами никто не полюбит», «улыбайся больше, хмурых не любят», «ты должен быть милым, чтобы добиться расположения», «если начальник не любит огурцы, то ты тоже не должен». Примеров тысячи, но в совокупности не так уж и много: соответствуй стандартам, затолкай свое мнение себе в задницу, прогибайся под старших, умей подлизываться ради выгоды, надень маску и улыбайся, даже если человеку хочется плюнуть в лицо. Твоя индивидуальность никому не нужна. Твои таланты никому не нужны. Нужен лишь идеальный робот с приклеенной улыбкой к выгравированному лицу, который по указке откроет рот, чтобы взять твой член в рот. Юнги тошнит от этой страны. Тошнит от навязанных стандартов. Юнги тошнит, но он все равно желает соответствовать. Сейчас — чисто по привычке, по наитию, на автомате. Он уже не помнит, а как оно было раньше, а как он чувствовал себя раньше, каким он сам был раньше. Он знает только трясущиеся руки от мысли, что съеденная вчера лишняя ложка риса может добавить ему жира в щеки, которые, знаете, уже давно впалые скорее. Он знает только вкус воды, что составляет его основной рацион, и жуткую фобию съесть сверх того, что он может себе позволить. А если съел — истерику со слезами и желанием наказать себя за то, что утратил свой хваленый контроль, которого, как ты думал, у тебя на сто жизненных циклов хватит. Юнги ненавидит навязанные обществом стандарты. Юнги ненавидит, но живет с ними, выстроив в своем сознании для них алтарь, в чем, конечно же, никогда никому не признается. Юнги будет показывать фотки накаченных грузных мужиков коллегам и говорить, что «это круто», а сам — смывать в туалет конфеты, подаренные ему девушкой из соседнего отдела. Он ненавидит, но он будет продолжать. Просто потому, что он уже не знает, как жить по-другому. Да и у него, знаете ли, все под контролем. Так где же твой предел, Юнги, спросите вы. Когда ты поймешь, что уже хватит? Что достаточно? Что не надо больше так изводить себя. Что не надо отказывать себе во всем, что можно и нельзя. Что хватит корить себя за то, в чем не виноват, и ненавидеть себя. Где финиш, Юнги? И Юнги спросит вас: о чем вообще речь, я на беговую дорожку даже не выходил, чтобы к финишу бежать, мне по барабану. Реальность подсказывает: финиша нет, Юнги, тебе всегда будет мало. Юнги — смывает ужин в унитаз и пожимает плечами, потому что у него все под контролем. Для всех он — просто невысокий парень в слишком просторной одежде. Для всех он — неприметный тихий сотрудник, который хоть и любит выйти поесть вместе с коллегами, но почему-то делает это редко, ссылаясь на дела дома. Для всех он — Мин Юнги, которого природа наделила худощавым телосложением и быстрым метаболизмом. Но реальность хоть и жестокая, но больше печальная — смотрит сожалеющим взглядом на то, как Юнги вместо ужина берет бутылку соджу и прикидывает про себя, сколько съесть можно завтра, чтобы не набрать вес. Но как же мечты, как же стремления, Юнги, ты же так многого от жизни хотел, ты столько всего сделать хотел, ты жрал землю и пил свои слезы лишь ради того, чтобы сделать еще один шаг по направлению к тому, что было для тебя смыслом. Юнги не ответит. Он не помнит уже. Он хотел, да. Кажется. Сейчас ему уже не надо. Он помнит танцевальный зал, помнит исписанные лирикой тетради, баттлы, но смутно, смазано, резко переключенным кадром, за которым — заплывшее жиром лицо судьи, который говорит ему сбросить пять килограмм, потому что сейчас он стандартам не соответствует. Который срать хотел на все его таланты, если его тело не такое, каким его хотят видеть. Для всех Юнги — кто угодно, но те тот, кем является. Так продолжается до поры, до времени — до тех пор, пока к ним в отдел не переводят стажера. Ким Тэхен: двадцать три года, носит дурацкие рубашки, много ржет не по делу и очень любит вкусно пожрать. Юнги, к которому его приставили, со всем готов смириться, кроме последнего, потому что Тэхен каждый чертов день притаскивает на работу то чипсы, то еще что, и жрет это прямо за рабочим столом, постоянно предлагая Юнги, который, конечно же, отвешивает ему подзатыльник и просит сосредоточиться на работе. Так неделя проходит, две, но когда он уже в который раз уходит из здания компании (все знают — Юнги не носит с собой обеды, предпочитает есть в кафе неподалеку), Тэхен начинает поглядывать на него с легким удивлением. Потому что однажды сам идет в это самое хваленое кафе и застает Юнги за курением за углом, откуда его не видно из окон офиса. Это у него обед такой, если что. Где-то через пару дней после этого Тэхен становится еще более дотошным, чем был до этого — зовет после работы поесть самгёпсаль и выпить, в кино, напрашивается в гости, к себе зовет. На вопросы, какого хуя, невозмутимо отвечает, что хочет хоть с кем-то подружиться на работе. Юнги держит оборону почти месяц, но потом сдается: может, подсознательно и сам хочет хоть с кем-то пообщаться поближе, чем на еженедельных выпивоханьях с коллегами под конец рабочей недели. Ким Тэхен оказывается неплохим парнем: его поведение вне стен офиса мало отличается от того, как он ведет себя на работе, но Юнги разницу все равно видит — Тэхен почему-то улыбается и шутит намного меньше, хотя обычно все бывает наоборот. — Просто хочу другим понравиться, — говорят ему, чокаясь стопками соджу, — хмурых никто не любит. — Точно, — Юнги свою стопку выпивает только наполовину и отодвигает, чтобы ее снова не наполнили. — Нужно быть всегда наготове отсыпать порцию улыбашек и вылизать кому-то жопу. Тэхен смеется. Обновляет свою стопку, отставляет бутылку, хлопает разом все налитое и накидывается на жареную курицу, которую сам же и принес. Юнги только скучающим взглядом наблюдает за тем, как он ест. — Именно поэтому ты мне и понравился, — выдает Тэхен с набитым ртом, — мыслишь нестандартно. — Только другим не говори, — Юнги допивает остатки соджу в своей стопке, — а то вдруг с работы уволят. Юнги, признаться, не особо вдупляет, в какой момент они с Тэхеном становятся настолько близки, что тот остается ночевать у него дома, а потом они вместе идут на работу. Коллеги начинают отпускать сальные шутки примерно через пару месяцев, но они оба их игнорируют, больше концентрируясь на рабочем процессе, чем на том, что пиздят недалекие люди вокруг. От этого приятно. Под боком сидит единомышленник. Пусть и не совсем «едино». Юнги их дружбы избегал до последнего — это было страшно. Потому что Тэхен любит вкусно поесть и никогда не приходит в гости с пустыми руками. Потому что Тэхен постоянно заставляет его «попробовать хоть кусочек», несмотря на то, что Юнги ссылается на больной живот. Потому что Тэхен за пределами офисами порой становится серьезным настолько, что ему даже неловко становится увиливать от предложений «зайти вот в то новое кафе и попробовать их фирменный десерт». Юнги их дружбы избегал до последнего, но в итоге так и стал во всеуслышание названным «лучшим другом». Серьезно, Тэхен так и ляпнул, когда у них был корпоратив, а тот знатно перебрал шампанского, а потом обнимал Юнги всеми конечностями, ноя о том, какой он чудесный и замечательный наставник, и вообще Тэхен ему розами ковер усыплет и блины на утро печь будет, «только скушай эту пироженку». Так проходит полгода. В начале декабря Тэхен снова заваливается к нему в гости на выходных: с пиццей и пакетом соджу. Юнги крючит лицо на одно, но улыбается на второе. Радуется про себя, что сегодня еще ничего не ел, а потом отвечает «не, бро, я только что ужинал, какая пицца». Тэхен жмет плечами — как обычно — и громко шлепает в сторону гостиной. Все вроде бы обычно, все вроде бы стандартно, но Юнги почему-то жутко напивается. Ему не в первой пить на голодный желудок, но в этот вечер его разносит настолько, что в итоге он лежит на журнальном столике и едва не плачет. Бьет ладонью по крышке коробки с пиццей и кричит, что ненавидит еду, ненавидит себя, ненавидит вообще всех. А потом открывает эту самую коробку и в два укуса съедает последний кусок под молчаливо-удивленный взгляд Тэхена. Осознание приходит не сразу — минут через десять, после двух стопок соджу, которыми Юнги решает шлифануть съеденную пиццу. Он подскакивает с пола, убегает в сторону ванной, даже не раскошелившись на глупое «я отойду на пару минут». Он просто убегает и хлопает дверью в ванную так, что стены вздрагивают. Юнги давится собственной желчью и слезами, склонившись над унитазом, неприлично долго, но понятие времени растянулось слишком сильно сейчас. Он давится, плачет, снова давится. Слезы горячие, противные, жалят глаза, стекают по носу. Он в который раз нажимает на слив и снова захлебывается — не слезами уже, а осознанием собственной ничтожности. Чувством ненависти к себе. Ощущением никчемности. Юнги не сразу понимает, что дверь открыта, потому он забыл ее закрыть, а на пороге стоит Тэхен. Смотрит на него во все глаза. Смотрит, смотрит. И молчит. Юнги отворачивается, вытирает сопли и думает, что все, очередной конец в его жизни. Сейчас начнутся стенания, нравоучения, может, даже осуждения. Пиздец начнется одним словом. Не начинается ничего, кроме того, что Тэхен садится рядом с ним, тянет за одну руку на себя и задирает мешковатый рукав толстовки до самого предплечья, смотрит на руку. Зачем-то тянется огромными ладонями к туловищу и сжимает ребра. Юнги кашляет от неожиданности, низко склонив голову, а Тэхен — хмурится. И говорит: — Так и знал. Так и знал, блять. Юнги начинает истерично смеяться, даже хочет побить Тэхена за такую тупую и самонадеянную фразу, но просто продолжает ржать, все еще чувствуя на языке привкус желчи. Он так ненавидит себя сейчас, но ему максимально привычно, если честно. Это его стиль жизни — ненавидеть себя. Юнги думал, что начнется очередной конец, но не меняется ничего. Тэхен все так же сидит рядом с ним на работе, все так же хрустит чипсами на перерывах и напрашивается в гости. Тэхен по-прежнему старается быть его другом и даже не на словах, смешит, предлагает сходить в кино. Все по-старому, но все же что-то меняется: он больше не пытается накормить, не приносит еду, когда приходит к Юнги домой. Зато он приносит соджу, за что ему большое спасибо. Однажды, спустя месяц, они говорят. Точнее, говорит Юнги — хотя его никто даже не спрашивал. Но он говорит: сбито, едва ли связно, теряясь в словах, но говорит. Тэхен слушает, кивает, пьет свой сраный соджу. Судя по серьезному лицу, максимально проникается чужой проблемой, да настолько сильно, что Юнги становится смешно. — Где же твой финиш? — спрашивают у него, а Юнги смешно быть перестает. Он смотрит прямо перед собой и сглатывает вязкую слюну. Снова этот финиш. Должен ли он сказать, что такого понятия просто не существует для него? Он просто живет так. Просто это все, что он знает о жизни теперь. У него в голове только цифры, цифры, цифры. Слишком много соджу сегодня, завтра придется ничего не есть. Юнги молчит. Ничего не меняется, да, но однажды Тэхен предлагает ему пойти в спортзал. Мотивирует свое предложение тем, что так Юнги сможет не набирать вес, позволяя себе больше есть, но он знает, что так Тэхен пытается косвенно поспособствовать тому, что он начнет вести более здоровый образ жизни, сможет обзавестись мышцами, рельефом и забыть про то, чем жил так долго. Юнги соглашается, но думает про себя, что у него все под контролем — со спортзалом или без него. Сил на тренажеры, однако, почти не остается в конце дня. Юнги, бегущий на соседней от Тэхена беговой дорожке, буквально задыхается и хочет умереть, хотя совсем недавно выпил большую банку своего любимого энергетика. Он останавливает дорожку, сходит с нее и садится рядом прямо на пол. Тэхен оглядывается на него, но упрямо продолжает бежать дальше. — Первый раз? — Юнги вздрагивает и отшатывается в сторону, заваливаясь вбок. Рядом с ним присаживается незнакомый парень: симпатичный, подтянутый, с красным лицом и мокрой челкой. Наверняка часа два тренажеры насиловал. Юнги хмурится, глядя прямо перед собой. — Вроде того, — нехотя отвечает он, — за компанию пришел. Вон там спортсмен, — кивает куда-то назад себя, намекая на Тэхена. Думает, что этот незнакомец, возможно, один из тренеров здесь. На его слова мельком глядят на беговые дорожки, а затем смеются: — Да уж, ему бы не помешало. Юнги так напрягается про себя, что буквально становится камнем. Не помешало бы что? Сбросить вес? Сделать себе кубики на животе, чтобы все падкие на внешность бабы соком истекали? Что за «не помешало бы», блять? Тэхен и без спортзала был отличной комплекции — единственный на его памяти, кого природа реально отблагодарила за появление на свет. — Я его на входе видел, — вдруг поясняет парень, — такой хмурый был, что я подумал, будто он морды бить пришел. А в итоге вот, — смотрит на Тэхена, — стресс снимает бегом. Хорошее дело. Юнги неожиданно расслабляется. — Стресс? — А ты со своим другом разве не за этим здесь? — Я… — он сглатывает и глядит на свои наполовину вытянутые ноги (полностью растяжка не позволяет). — Я… ну, может. — Меня Чонгук зовут, — к нему немного наклоняются и тянут губы в улыбке, — и я советую тебе в следующий раз надеть что полегче, а то в свитшоте можно душ принять, из зала не выходя. Юнги непроизвольно тянет себя за длинные рукава и группируется, а не то дай бог еще какой комментарий по поводу его внешнего вида отвесят, но Чонгук встает и, махнув рукой на прощание, идет куда-то в сторону в лестницы, ведущей на другой этаж. Юнги провожает его взглядом, натянутым до предела, думает о том, сколько успел съесть за сегодня, и не подумали ли, что его щеки слишком большие. В следующий раз он приходит в спортзал все в том же свитшоте, ибо ему никто не указ. Захочет — в шубе будет по беговой дорожке сигать. Наверное, вся эта идея с тренировками была так себе, потому что в Юнги энергии и без этого нет почти («Просто спать надо больше», — уверяет он себя), ему бы до дома спокойно дойти и за компуктер упасть, а теперь периодически приходится сворачивать в сторону бизнес-центра, где на последнем этаже находится фитнес-центр, куда их записал Тэхен. Идея была плохой, но Юнги шлет эту мысль к черту, ибо для него это очередная классная возможность избавиться от лишних калорий. «Фаталити», — произносит кто-то голосом из Мортал Комбат у него в голове, когда он упирается головой в приборную панель велотренажера, тяжело дыша и понимая, что больше уже не сможет. — Привет, — осторожно произносит кто-то сбоку; он поворачивает голову — Чонгук садится на соседний тренажер, — а что ты делаешь, можно спросить? — Умираю, — честно отвечает Юнги. — Нет, я о том, для чего ты здесь. Помимо избавления от стресса, конечно же, — поспешно объясняют ему, начиная крутить педали. — За компанию, говорил же. — Да ладно, я бы за компанию ни за что не пошел, — Чонгук тычет указательным пальцем на панель, чтобы увеличить нагрузку. — Если ты хочешь мышцы подкачать, то тебе точно не сюда. На велотренажерах обычно девчонки сидят, чтобы от лишних калорий избавиться, — он добродушно смеется, не видя в своих словах подтекста. — А ты что же, девчонка? — огрызается Юнги. — Я так разминаюсь, — спокойно объясняют ему. — А я так умираю, — он отворачивает голову в другую сторону. Они с Чонгуком пересекаются еще пару раз за последующие пару недель. Каждый раз Юнги упрямо перебирает ногами по беговой дорожке, приказывая своему телу не сдохнуть, а Чонгук как на зло пристраивается на соседнем тренажере и так задорно бежит рядом, что в лицо плюнуть хочется. Ясно все, Юнги думает. Очередной помешанный на здоровом образе жизни придурок. Очередной якобы спортсмен, торчащий в зале каждый день и качающий свой никому не нужный пресс. Очередное мясо, которое потом будут продавать женщинам — или мужчинам — за классный секс и богатые подарки. Какая мерзость. Его «очередной» немного трещит по швам, когда Чонгук в один день окликает его и спрашивает, не хочет ли он «сходить пожрать, а то я щас сдохну». Тэхен сегодня как на зло скосил, поэтому сослаться не на кого. Юнги соглашается только потому, что ему хочется подтвердить все свои догадки и быть правым — в очередной раз. Чонгук, может, и за здоровый образ жизни, но жрет за раз столько, сколько Юнги съедает за неделю. Он с ужасом наблюдает за тем, как улетает мясо с жарильни, и пучит глаза, покрепче обхватывая стакан с водой, мечтая о том, чтобы эта самая вода превратилась в соджу. — Ты не хочешь? — спрашивают у него. — Я уже поел, — неразборчиво отвечает Юнги. — Ну и что, — парирует Чонгук, — все равно поешь. Будь я богом, сделал бы себе два желудка. Нет ничего прикольнее, чем жрать, серьезно. — Ага, — нервно откликается Юнги. В какой-то момент ему начинает казаться, что уже пройденная история с Тэхеном начинает повторяться, потому что Чонгук намеков не понимает и раз за разом напрашивается на то, чтобы проводить Юнги до автобусной остановки — не словами, нет, он просто идет рядом и болтает о чем-то, абсолютно игнорируя чужое напряженное молчание. Через месяц они начинают сталкиваться в спортзале чаще обычного, что окончательно делает существование Юнги некомфортным, потому что для него этот парень странный, слишком активный и какой-то совершенно неподходящий. С ним не очень приятно. Привычные будни рвет по швам. — Ой, да он просто клеится к тебе, — говорит Тэхен однажды, — видел я его стрелялки глазами. — Что? — у Юнги все едва отпитое соджу лезет обратно. — В смысле клеится? Ко мне не клеятся! Так просто не происходит! — Происходит, просто ты в упор этого не замечаешь, — Тэхен со вздохом отправляет себе в рот чипсину — принес только для себя, конечно же. — Все я замечаю! И нет ничего! — Юнги готов мотать руками и ногами от негодования. — Давай поспорим, — на него указывают новой чипсиной, — если я окажусь прав, ты жрешь со мной самгёпсаль. И так, чтобы без походов в туалет. Юнги проигрывает спор. Потому что буквально на следующий день Чонгук, помявшись, просит у него номер телефона, и в который раз просит надевать в спортзал одежду полегче. Юнги почему-то больше запоминает второе, хотя первое в мозгу все равно брызжет соком, ибо потом добавляют неловким: — Это свидание. Ты не против? Он подвисает на пару минут точно. Потому что какие свидания? Нет, нет, нет. У него не бывает свиданий. Ему такого не предлагают, потому что он недостаточно хорош. Он вчера съел больше, чем хотел, у него щеки опухли от соджу, ему никак не могли предложить встретиться под предлогом свидания. Вообще без вариантов. Варианты есть. Один из них: поесть самгёмсаль с Тэхеном, что он и делает спустя пару дней, ненавидя себя так, что волосы дыбом встают. Мясо вкусное, чуть ли не на языке тает, теплом оседает в желудке, но Юнги так сильно хочется избавиться от всего этого. Но он не может — пообещал. Поэтому потом плачет половину ночи и гуглит препараты для блокирования калорий, потому что ему нельзя столько есть. Если он будет, к нему вернутся его щеки — за пару дней. Он уверен. Ах да, Юнги же проиграл спор. Правда проиграл же. Потому что за просьбой дать номер телефона следуют неловкие попытки вытянуть куда-то дальше, чем забегаловка за углом, походов в которую Юнги и так всеми силами избегал. Он и Чонгука избегал, если честно. Потому что он почему-то оказывается не припизднутым приверженцем здорового питания, каким он его себе представлял изначально, а очень хорошим парнем, который даже в спортзал пошел просто потому, что у него работа сидячая и ему не хватает активности, а подтянутое тело — это просто бонус после года тренировок. Чонгук — хороший парень, но он вряд ли способен понять и принять то, как живет Юнги, в чем он и убеждается, когда вдруг поднимается с места в забегаловке и уходит в туалет. Он не сразу замечает красные следы возле костяшек указательного и среднего пальцев на своих руках — их замечает Чонгук. Обычно обходилось без этого, но сегодня желудок взбунтовался и отказался расставаться с накопленным, а теперь… А теперь его хватают за руку и таращатся на эти красные следы. Вот и начало конца, Юнги думает. Прямо как с Тэхеном. Но происходит нечто похуже. Ему говорят: — Тебе это не нужно. Юнги резко вырывает руку и натягивает ворот толстовки повыше, опуская взгляд. — Мне не нужно только то, чтобы кто-то меня судил. — Я не сужу, — Чонгук бесяче спокоен, — я просто думаю, что тебе это не нужно. Ты и так красивый. Подобное убивает больше всего. Тебе говорят: не нужно. Тебе говорят: ты и без этого красивый. Тебе говорят: ты и так слишком худой. Почему-то подобное гробит твою менталку сильнее, чем заявления поганых мужиков в то время, когда тебе было пятнадцать. Потому что как так вообще. Тебе такого не могут говорить. В смысле и так красивый, в смысле и так худой, в смысле мне не надо? Ты меня видел вообще? Я отвратительный. Чонгук почему-то не считает его отвратительным. Он продолжает хватать его за руку, тащить гулять, заглядывать в глаза и повторять, что он классный и чудесный. Юнги все еще паршиво от этих слов, потому что справиться с высеченным на подкорке «я ужасен» он не может. Его никто не учил этому. Ему никто не показывал, как можно. У Чонгука теплые руки. Он симпатичный, любит кожаные куртки и вязаные шарфы ярких цветов. Любит сочетать несочетающееся. Он и Юнги — как раз такое. Он и Юнги — прямо противоположное, потому что Чонгук смеется везде и всегда, ему плевать на то, как на него смотрят люди, он просто живет каждый день, как последний, и хочет, чтобы Юнги делал так же. А Юнги не может, потому что не ел со вчера, похвалив себя за старания, а после успокоив, что очередной день пройден и все классно — он точно не обрастет щеками. Однажды Юнги сказал Тэхену, что никогда не сможет полюбить себя таким, какой он есть, до тех пор, пока кто-то не сделает это вперед него. Юнги сдирает обертку с упаковки бутылки соджу и думает, что какой же он пиздабол. Дело никогда не было в том, любят тебя другие или нет. Они могут любить тебя сколько угодно, но ты будешь продолжать отталкивать их со всей силой, потому что не веришь. Ты, блять, не веришь. Что кто-то может любить тебя… такого. — Но я же люблю, — пьяно заявляет Тэхен. — Знаю, — так же пьяно отвечает Юнги, — но я, кажется, больше о другой любви говорю скорее. — Ой да ты сам всех отталкиваешь, — ворчат ему в ответ, — пока не перестанешь, так и не узнаешь. — Ебать ты советчик от бога, — Юнги начинает немного злиться. — Ты думаешь вся проблема в том, что я всех отталкиваю? Проблема в том, что я автоматически не могу поверить в то, что я, вот такой, дурацкий и противный, могу кому-то понравиться. Ты, блять, видел меня вообще? Остаток вечера проходит в пьяных ленивых препинаниях, о которых Юнги наутро даже не жалеет, потому что Тэхен хоть и подвержен общественному мнению, но все-таки слишком хорошо понимает, что творится у него на душе. Юнги откровенно и окончательно убеждается в том, что что-то идет по пизде, когда впервые приглашает Чонгука к себе — попить пиво и посмотреть кино. Кино случается, пиво тоже, но не случается ничего больше, что ставит Юнги в тупик, потому что, алло, оно так и происходит вроде? Ты зовешь к себе и вот это все? А потом ты получил то, что тебе надо, и исчезаешь в тумане? Чонгук, блять, не исчезает в этом блядском тумане. Он продолжает писать Юнги в катоке и спрашивать, как он себя чувствует. Никаких привычных вопросов, что для Кореи как фундамент. Просто: «ты в порядке?». Будто Юнги готов умереть. Но у него же все под контролем: он намерен дожить до ста и потом плюнуть в лицо всем, кто жрал, как не в себя. Он так думает, да. Но не верит. Потому что глубоко в душе надеется, что скоро все закончится, потому что жить так — невыносимо. Жить в бесконечной оглядке на то, что ты ешь, жить в бесконечной оглядке, что к тебе вернется то, чего у тебя никогда не было. Жить в бесконечном страхе, что ты недостаточно хорош: для соседей, коллег, друзей. Для тех, кто: — Ты мне нравишься. В Юнги что-то разбивается в тот момент. Ибо ну правда: так бывает? Чтобы ты, такой несовершенный, ужасный, отвратительный, нравился кому-то? Что в тебе может нравиться? Юнги не понимает. Он просто работает третий год в одной и той же компании, хочет заработать достаточно денег, чтобы уехать в Америку, каждый год подает заявку на грин карту. Он посредственной внешности, носит неуклюжую одежду, ненавидит спорт и длинные разговоры. Он просто презирает еду, хоть и любит ее пиздец. И просто истязает себя, потому что думает, что это поможет ему стать лучше. Что в нем такого, что может понравиться? — Я ни разу не встречал кого-то, кто думал бы так же, — говорит Чонгук, — чтобы кто-то вот так вслух говорил, что наше общество откровенно погрязло в стереотипах, завязанных на айдолах, которых самих морально насилуют. Юнги смеется. Говорит вдруг, что сам хотел таким стать. Чонгук в лице меняется, но не совсем, скорее пытается придумать, как бы сменить тему. Не выходит, поэтому Юнги идет ва-банк и вываливает все. Просто хочет, чтобы его рассмотрели непозволительно близко и сразу свалили, поняв, что здесь ловить нечего. Здесь просто высохшее озеро и дохлые рыбы. Здесь только вонища и палящее солнце, что эту вонь разгоняет. Чонгук то ли полный идиот, то ли круглый идиот, потому что сидит под этим солнцем и снова говорит: «нравишься». Юнги готов впасть в истерику. Ведь он ничем нравиться не может. Он ужасен внешне, он ужасен внутри. — Ты видишь, — говорит Чонгук, — ты видишь так много, что мне даже страшно. Ты видишь так глубоко, что рядом с тобой я чувствую себя совершенно опустошенным. Юнги смотрит сначала на только что заваренный рамен, а затем на сообщение Тэхена, что он уже едет к нему с пакетом соджу. Смотрит еще раз. А затем смывает рамен в унитаз. — Я могу представить, насколько это тяжело, — Тэхен хоть и пьян, но все равно куда трезвее, чем Юнги, — но просто… отпусти себя. — Я сейчас тебя спущу с горки, чтобы жопой всю наклонную подтер, — сердито отзывается он. Но Юнги почему-то отпускает. Ему уже не надо ходить в спортзал, чтобы знать, что Чонгук будет его ждать — стоит возле дверей в бизнес-центр, где он работает. Сказал случайно однажды, а теперь вот. Все коллеги — тупые скотины — стреляют глазами, шутят, идут себе дальше. Забывают моментально — никак иначе, — но Юнги от этого свиста в ушах отделаться не может. Думает, что это его вина. Что они просто глумились над тем, что такой красавчик стоит тут и ждет Юнги, который убогий настолько же, насколько эта страна. — Мне так жаль, что ты не можешь видеть то же, что и я, — шепчет Чонгук, — потому что ты правда красивый. — Красивый? — у Юнги где-то за ребрами снова что-то хрустит. — В смысле красивый? Как? Почему? — Твои глаза, — к нему наклоняются, — то, как ты улыбаешься, хотя не хочешь. Твои руки. Запястья. Твои волосы и шея, по которой так и хочется провести рукой. То, как ты смотришь на меня. Мне все это нравится. Юнги не понимает. То есть… он понимает то, что любой другой бы разомлел и стал зефиром, попросив взять его везде и не важно, как, а он просто стоит, смотрит и не понимает. Чонгук не понимает тоже, но лишь пару секунд. А потом целует его. Жмется горячими губами в его, кажется, накрывает ладонью шею, о которой говорил. Юнги все еще где-то далеко, но никак не здесь, хотя позволяет своему телу ответить на поцелуй, и это почему-то воспринимается с таким восторгом, что его буквально прошибает. Чем? Чонгуком. И тем, насколько он, оказывается, «нравится». Юнги думает вдруг, что что-то должно измениться. Он верит в это, так надеется. Он пропускает завтраки, обеды, ужины, он все пропускает, потому что это же Чонгук: красивый, стройный, красиво сложенный. И он почему-то обратил внимание на Юнги. Так бывает? — Бывает, — злится Тэхен, шлепая коробкой из-под жареной курицы навынос, — еще как бывает! А тебе просто надо попытаться поглядеть куда-то дальше собственного носа. — Что это значит? — возмущается Юнги. — Это значит, что тебе надо на немного убрать свои заскоки в сторону и попытаться потыкать заскоки чужие, ага? Юнги пытается, честно. Потому что хочет. Он хочется видеться с Чонгуком, он хочет проводить с ним время, он хочет брать его за руку и думать «вау». Юнги так много чего хочет вдруг, но никак не того, что его за эту саму руку будут опять перехватывать другой и смотреть на красные следы возле костяшек. И молчать. Даже Тэхен не молчал. Но Чонгук молчит. Проводит пальцами по красной коже и молчит. Юнги в который раз ждет осуждения, но получает лишь: — Тебе это не нужно. — Почему? — впервые решается спросить он. — Потому что ты мне нравишься любым, — легко отвечает Чонгук, а Юнги вдруг видит ту самую дверь, за которой никакого возврата. Говорят, человеку невозможно помочь, пока он сам того не захочет: можно сколько угодно читать ему нудные нотации, проводить воспитательные беседы под видом разговоров по душам, вдалбливать свою точку зрения, можно отнимать у него то, что стало первопричиной проблемы, можно сажать под замок и даже отправлять в разные лечебницы. Все это абсолютно бесполезно, пока ты сам не осознаешь наличие проблемы. Юнги думает вдруг, что да, у него есть проблема. Но он не уверен, что хочет с ней бороться. Потому что он жил так десять лет и ему, в принципе, было хорошо. Чонгук делает вид, что все в порядке, что его все устраивает, что ему тоже хорошо — до тех пор, пока Юнги однажды не теряет создание прямо на выходе в спортзал. И вот тогда сам Юнги понимает, что вот оно — он, если точнее. Тот самый распрекрасный конец, когда ты пролил пару слез, а потом решил, что нужно двигаться дальше и не тратить себя на тех, кто даже не ценит это толком. Чонгук сам провожает его до самого дома спустя три дня, стелит ему кровать, заваривает чай. Юнги лежит, вращает глазами и все так же не понимает. Почему некто, кто прекрасен настолько, вдруг захотел быть рядом, захотел помочь, поддержать. Сделать этот дурацкий чай. — Это дает смысл? — спрашивает вдруг Чонгук однажды. — Мне правда интересно. Ты ощущаешь смысл, когда делаешь это? Юнги ничего не отвечает. Спустя пару дней начинает ходить на работу, как обычно. Пропускает все приемы пищи, как обычно. Захлебывается про себя цифрами, как обычно. До тех пор, пока не замечает, что Чонгук — уже не Чонгук. Однажды Юнги решил, что его жизнь не станет лучше прежде, чем он сбросит те самые пять килограмм. Потом он пришел к выводу, что вес штука такая, что прыгает туда-сюда, и ему нельзя давать волю. Затем он стал есть один раз в день. Затем он ел один раз в день и плакал, чувствуя вину. Ненавидел себя. Затем он ломал себя ментально на фрагменты, что уже не собрать, и повторял, что у него все под контролем. — Я не чувствую смысла, — говорит Чонгук, сжимая его руку в ответ, пока он сидит перед его кроватью в больничной палате, — хён, я его не вижу. Он вбил себе в голову, что вопрос только в любви. Что однажды ты полюбишь себя, и все наладится. Что однажды ты примешь себя таким, какой был, и вздохнешь спокойно. Но Юнги уверился, Юнги к единственно возможному выводу пришел: никак. Он не сможет полюбить себя до тех пор, пока кто-то не полюбит его. Это такой пиздеж. — Ты идиот? Зачем ты две недели почти не ел ничего? — злится он, стискивая руку Чонгука. — А ты? — на него косят глаза. — Ты для чего делаешь это? Столько лет? Юнги может только отвести взгляд и поджать губы. — Прости. — В этом твоя проблема, — Чонгук садится, игнорируя трубку, что направлена в его вену, — ты думаешь, что виноват. Но ты не виноват. В том, что тебя угробило общество, твоей вины нет. Юнги плохо помнит, а как оно было дальше. Помнит, как вздрогнул, голову наклонил и вдруг начал рыдать. Как рыдал и рыдал, как сжимал руку Чонгуку, продолжая мазать соплями. А Чонгук повторял: «Все в порядке». Юнги вбил себе в голову, что вопрос только в любви. Что однажды ты полюбишь себя, и все наладится. Что однажды ты примешь себя таким, какой был, и вздохнешь спокойно. Но, боже, кто вообще изначально сказал это? Юнги думает, что он полный кретин. Когда Чонгука выписывают, он боится держаться поблизости. Ужасается тому, как сильно может за месяц измениться внешне человек, потому что Чонгука просто… нет. «Это дает смысл? Хён, я не вижу его». Юнги было нормально, когда он пытался исправить только себя. Исправить — ха-ха — подстроить под то, что любит видеть общество. Сделать таким, каким он понравится всем. Почему Юнги вдруг захотел этого? Точно, прослушивание. Он сидит на кресле, запрокинув голову, и пытается вспомнить. Он не помнит. Юнги выпрямляется. Он не помнит. Помнит только голодовки, слезы матери и отказ от того, к чему стремился. Только «у меня все под контролем» и многозначительные взгляды Тэхена. Помнит собственное желание утопиться и перестать существовать. А вместе с тем: тепло. От рук, губ. Чонгук теплый. Он много смеется и без конца трогает, касается и повторяет, что «тебе это не нужно». И Юнги вдруг впервые думает: а может, и правда? А может, и правда не нужно? На кончиках пальцах тлеет теплое и почему-то болезненное, потому что никто не может быть непробиваемым бесконечно. — Я хотел быть ближе. — Уже некуда, — бессмысленно злится Юнги. — Я хотел быть ближе настолько, чтобы ты забыл про то, каким ты должен быть. Я просто хотел, чтобы ты был собой. Но я… — Чонгук опускает взгляд, — я пытался, правда. Прости, что я не настолько силен духом. Но я больше не могу смотреть на то, как ты умираешь. Я не могу умирать сам, потому что в какой-то момент… — он смотрит так, что Юнги моментально хочется исчезнуть, — потому что в какой-то момент я словно умер сам. И больше не могу умирать следом, хен. Прости. Я не могу. И он уходит. Юнги не смотрит ему вслед. Юнги хочет набрать Тэхена, но он сдерживается. Сам покупает соджу в магазине у дома, а после сообщает начальству, что уходит в отпуск, который не брал три года. Твоя ошибка в том, что ты хочешь быть лучше для кого-то. Твоя ошибка берет начало в том, что ты хочешь быть лучше для себя. Потому что нет никакого «для себя». Оно всегда будет для кого-то. Я хочу быть стройнее для него/нее. Я хочу быть красивее для него/нее. Я хочу, что она/он меня любили. Я хочу… прости, что? Я. Все начинается с «я». Всем плевать. Каждому человеку, что говорил тебе, будто ты не соответствуешь. Им всем плевать. Они сказали сегодня, они забыли завтра. Они вылили на тебя говно в соц.сетях сегодня, они забыли об этом завтра. Они не узнают о том, что потом ты пошел выблевывать все, что съел. Потому что «я». Но твое «я» не универсально. Индивидуализм выебан во все щели, но существовать не перестает. Даже в такой стране, как Корея, где девушки измеряют свою талию листком А4, дабы проверить, соответствуют ли они стандартам. Даже в стране, где тебе прописной истиной сделали то, что внешность — главное. Индивидуальность все еще живет, потому что одним утром Юнги заваривает себе рамен, теребя рукава своего мешковатого свитшота, и нервно ждет ответа по телефону, который слишком тупит. Думает, что это чересчур много для завтрака, а затем шлет сам себя нахуй. А потом не говорит, а скорее просит: — Привет. И Чонгук отвечает: — Привет, хён. У Юнги все под контролем.