Цикличность

— Ублюдок! Не смей! Я тебе говорю, не смей! — брюнет сжимает пальцами виски, раскачиваясь из стороны в сторону. — Почему? — сизые клубы дыма разбиваются о низкий потолок, который на кой то хер сделали натяжным, ещё больше уменьшив пространство и так крохотной кухни. Блондин обхватывает фильтр тонкой табачной палочки потрескавшимися, пересушенными губами. Затягивается снова. Лёгкие дерет дешёвым табаком, заставляя закашляться, но парень упорно делает новую тяжку. Отравляя свое и без того не сильно радужное существование. — Не смей говорить, что ты сдаешься, — Хосок вскакивает с диванчика, обитого дешёвым дермантином, который уже расползается по углам, открывая вид на паралоновый наполнитель и нависает над старшим. — Я тебе это не позволю. Мы столько дерьма прошли. Вместе, Юнги. Я тут не пустое место, слышишь? — Слышу, — кивает парень, скашивая взгляд в сторону младшего и улыбается. У Чона сердце замирает.

Не верит.

Давно уже улыбкам этим не верит. Не настоящие. Фальшивые. Он эту фальш за версту чует, и ненавидит. Всей душой ненавидит, как никогда и ни что ещё не ненавидел. А их — да. Отчасти, потому что влюбился изначально именно в улыбку Миновскую.

Открытую, яркую, деснами.

И в глаза эти, чуть раскосые, с искорками, горящие ярко.

Потухшие.

Будто грязной водой для мытья полов огонь внутри залили. Оставив мерзкие разводы в некогда живых глазах цвета горячего шоколада. Хосок слезы в глотке душит мысленно, не позволяя себе этой слабости. Ни на секунду. Не сейчас. Не перед Юнги. Из них двоих, вообще то, сильным всегда Мин был.

Сломался.

Хосок смотрит в глаза напротив, так близко, что на обоих сразу не сосредоточиться. Блондин не моргает даже, усмехается только, криво, одним уголком губ. — Я люблю тебя, — как последнюю ниточку спасения обоих выстанывает Хосок, закрывая глаза ладонями. Жалко. Так жалко он ещё никогда не выглядел. Самому от себя противно, уровень брезгливости шкалит и Чону себя ударить хочется. И Юнги. И ударить тоже. Сильно, кулаком по лицу, чтобы мозги на место встали. — Я знаю, — Мин улыбается на секунду, той самой, яркой, деснами. И потухает снова. Хосок цепляется мысленно за эту калеченную надежду, пытаясь вытащить на свет того, кто за этим существом, что перед ним сидит, спрятан. Того Юнги, который, он уверен, здесь всё ещё. Просто глубоко в себе.

Закрыт.

Запечатан намертво.

Лишь иногда позволяя себе на долю секунды вернуться. Редкими вспышками. С каждым днём всё реже.

Меньше.

Незаметнее.

Чон садится рядом, чувствуя, как тонкая рука парня укладывается на его плечо, обнимая. Юнги перебирает Хосоковы волосы, когда тот укладывает голову на него, носом в шею утыкаясь. Чон дышать им готов. Запахом мяты, в перемешку с дешёвым табаком и растворимым кофе, что Мин литрами пьет. — Я тебя тоже. — Тогда не смей. Твоя жизнь это самое ценное, что у тебя есть. — Просто потому, что это единственное, что у меня есть, — Юнги поджигает новую сигарету, выдыхая в сторону. Заботиться видимо, только смог на кухне повисший вряд ли от этого исчезнет. Чон думает, что нужно хотя бы окно открыть.

Думает.

Но заставить себя от Мина отстраниться не может.

Серая дымка заволакивает маленькое закрытое пространство, забивая ноздри, лёгкие. Глаза, уже привыкшие к внешнему раздражителю, все равно слезятся. Никто из них не двигается с места. Заставить себя не могут, не сейчас. Оба знают, что это возможно последний раз, вот так рядом, ощущая чужой запах, чувствуя тепло рядом.

Хоби надеется, что нет.

Юнги знает, что по другому не может.

— У тебя есть я… — Ты знаешь, о чем я, Хосок, — обрывает старший, не позволяя Чону мысль закончить. — Не бери на свой счёт. Ты — другое. — Юнги? Все хорошо будет. — Обязательно, — улыбается блондин.

Врёт.

*** — Ублюдок! Не смей! Я тебе говорю, не смей! — брюнет шепчет себе под нос, преодолевая лестничный пролет за пролётом. Лёгкие огнем горят, и планировали отказать ещё этажей пять назад. Ног он не чувствует вовсе. Кажется, это одиннадцатый этаж. Ещё три. Всего три.

Он успеет.

Он должен.

Хосок дышит тяжело, пытаясь кислородом насытиться, правда помогает мало. Определение геолокации он всегда считал приложением бесполезным. Но когда дозвониться до Юнги не смог, сердце в пятки рухнуло. Заброшенный отель, высоткой с пустыми окнами, будто черными глазницами смотрел на ночной город с самой окраины. Они были здесь раньше. При других обстоятельствах, сбегая от суеты и бешенного ритма надоедающих будней. Сидели по долгу на крыше, наслаждаясь друг другом.

Тогда.

Кажется это было так давно. Хосок пытается понять, в какой момент упустил тот раскол, в душе любимого, уродливой трещиной по всему существованию. Не понимает. Пытается, каждый миг последнего месяца в памяти прокручивает.

Ничего.

Слишком резко.

Юнги умеет быть скрытным. Чон ненавидит его сейчас. За то, что все за них двоих решил, ему даже шанса не оставив.

Любит.

Больше жизни любит.

Шаг. Ещё один. Дверь на крышу с грохотом распахивается, гулко стукаясь о стену, и кажется слетает с одной из петель. Брюнет не обращает на нее внимания. Силуэт на самом краю крыши даже не оборачивается, стоит раскачиваясь, с носков на пятки, спинывая вниз осыпающийся бетон потрепанными кроссовками. — Не подходи. — Ты совсем охуел, Мин Юнги? — орет Чон, делая шаг вперёд, сжимая зубы то скрипа. — слезь сейчас же и пойдем домой! — Зачем? — Зачем домой? — Зачем ты пришёл? — Юнги не оборачивается, и говорит полушепотом, неизменно удерживая в зубах сигарету. — Я сказал тебе, не подходи. — Мин не кричит, не огрызается. Он просто ставит перед фактом. — Сделаешь ещё шаг, я сделаю то же самое. Я не хочу, чтобы меня отговаривали или спасали. Я уже все решил. — Ублюдок, — шипит Хосок, чувствуя, как по щекам мокрой дорожкой катятся слезы, неприятно щекоча кожу, и срываясь вниз, на наспех накинутую толстовку. — Ты как обычно все решил один, за нас двоих? — Я решил за себя, Сока. — вздыхает Юнги, пряча руки в карманы и поднимая голову любуется ночным небом с россыпью звёзд на темно синем полотне. — Мне надоело. Существование это бесцельное, бесполезное. И ты надоел.

Врёт.

Хосок не верит. Не верит. Не верит.

Но кажется слышит треск, с которым сердце раскалывается, заодно царапая душу уродливыми осколками. Нанося рваные раны, зазубринами живого месте не оставляя.

Хосок не верит.

Юнги тоже.

— Пошли со мной? — шепчет Чон, и тянет руку к блондину, между ними метров пять максимум. И это так много кажется. Недостижимо буквально. — Нам не по пути, — улыбается старший, оборачиваясь и последний раз ловя взгляд родных, полных боли и отчаяния, глаз.

Шаг.

Юнги не боится, он давно все решил.

Поток воздуха принимает в свои объятия, окутывая холодным ночным ветром, забивая уши мерзким гулом, в перемешку с пронзительным криком любимого голоса. Хосок срывается с места, перегибаясь через край, но все что успевает, лишь мазнуть кончиками пальцев по чужим. Последнее прикосновение. В подсознании, в душе, на сердце. Раскаленным клеймом выжигается.

Навечно.

Последнее, что видит Мин — с бешенной скоростью пролетающие этажи, и отдаляющееся лицо самого родного человека. Ему жаль, что вот так. Но по другому нельзя. Хоби поймет. Не сейчас, не в ближайшее время. Но поймет. Юнги верит. — Так нужно, — шепотом в никуда.

Улыбаясь. Ярко. Деснами. Удар. Темнота. Свобода.

*** — Ааааа! Хосок подскакивает на кровати, оглядываясь по сторонам, видя до омерзения надоевшие белые стены. Мир сузился до них уже давно. Ему плевать. Он все равно уйдет. На негнущихся ногах слезает с кровати, нашаривая босыми ступнями кроссовки, и поправляя одежду, не первой свежести. — Мистер Чон, вы куда? — Девушка в голубоватом халате удивлённо распахивает глаза, — у вас прием лекарств по расписанию. — Пошла на хуй. — огрызается Хосок, даже не глядя в сторону медсестры. Сдувая со лба налипшие волосы, отросшие за прошедшие пол года, практически до подбородка. Зачесывает пальцами назад. Шаг за шагом направляясь к двойным белым дверям. — Далеко собрался? Перед брюнетом останавливаются два крупных санитара, и врач. Он в общем то хороший может быть, с ним разговаривать интересно. Он даже Хосока выслушивает, разговаривает с ним на равных, не унижая, как большинство здесь. Сейчас Чону не до воспоминаний о том, с кем ему комфортно. — Домой. К Юнги. — Хосок, — Доктор вздыхает, осторожно укладывая ладони на осунувшийся плечи парня, заставляя того посмотреть ему в глаза. — Юнги нет. Он погиб, ты помнишь? — НЕТ! — Чон срывается, кричит и пытается пройти мимо надоедливого мед.персонала, — Юнги жив! Он ждёт меня дома! Пустите. — Хосок, успокойся, пожалуйста. Давай поговорим? — Отъебись! Мне нужно к нему! Он один там, я не могу здесь больше находится! Парень кидается к выходу, чувствуя, как санитары ловят его поперек живота, и утаскивают обратно в палату. Спокойный голос врача больше раздражает, чем приводит в себя. Хосок ненавидит их. Они не дают ему видеться с Мином. С его Мином. Он ждёт ведь, дома, в их маленькой квартирке, на краю города в спальном районе. Брюнет вырывается, пинаясь, кусаясь, санитары едва удерживают его, пока медсестра наполняет шприц с лекарством. Хоби шипит сквозь зубы, в тот момент, когда игла проходит сквозь кожу на бедре. И понимает, что тело его не слушается. Черт бы побрал эти транквилизаторы. — Только не снотворное, — умоляет парень, следя за тем, как мед.сестра набирает новый шприц. — Тебе нужно отдохнуть, — сочувствующие смотрит на него девушка, ставя очередной укол, и наблюдая за тем, как потяжелевший веки Хосока закрываются.

Чон проваливается в сон.

В свой личный цикличный ад. Снова и снова. Он никогда не закончится.

*** — Ублюдок! Не смей! Я тебе говорю, не смей! — брюнет сжимает пальцами виски, раскачиваясь из стороны в сторону. — Почему? — сизые клубы дыма разбиваются о низкий потолок…