Не ждите чего-то хорошего

      В темной магической лаборатории, заставленной мебелью, Карлайн сидел на табурете, облокотясь на стол, и при свете тусклой желтой лампы холодно смотрел поверх сплетенных пальцев на другой край дубовой столешницы. Там стоял я – потемневший треногий котел с поднятой дужкой. Из бронзы, в меру прочный, с округлым дном и небольшим раструбом кверху, вмещаю пять кварт и одиннадцать унций воды или другой жидкости, пригоден для готовки супов и бульонов, а также эликсиров, настоев, зелий и некоторых опытов с трансмутацией. В Агрономической аптеке таких осталось ещё шесть.       Карлайн закрыл глаза и потер пальцем лысину.       – Что-то не так.       Черная борода коротким клином, лицом худ и продолговат; он едва слышно сопел и кривил книзу губы.       Окно в лаборатории – за длинной, до полу портьерой в сплошных складках, оттого трудно было понять, рассвет ли снаружи или ночь, и сколько я уже в доме архимага. Ранним вечером, едва солнце зазолотилось закатным блеском, Карлайн положил c полдюжины монет на прилавок, взял меня за дужку, прошел по тихим петлистым даларанским улочкам, зашел в дом с низким потолком, затем прошел прямо по коридорчику, вошел в лабораторию, закрылся изнутри на ключ, задвинул портьеру, зажег лампу, поставил меня на стол, шагнул назад и замер.       Он бухнул о стол громоздкой книгой, сдул с неё пыль, сел на табурет и долго листал, слюнявил палец, тер лысину и читал про себя, шевеля губами, при этом дважды тихо чихнул. Затем встал и зазвенел стеклом у настенных шкафчиков. Вспыхнула синим горелка на столе, а Карлайн истолок ступкой реагенты в чаше, высыпал всё в пузырь колбы, налил воды, прибавил огня и из высокого стеклянного горла пошел тонкий фиолетовый дымок.       Вокруг уйма всякой лабораторной утвари. На полках – пробирки в подставках, ранжированные по диаметру и высоте, баночки и флаконы из бурого стекла. Обочь, на простой высокой тумбе – весы в стеклянном футляре с дверцами, набор грузиков в открытом ящичке, свитки, чернильница, перья, большая линза на штативе. Карлайн стоял ко мне спиной, чуть согнувшись, и рылся в выдвижном ящике. Он был мне неинтересен, пока вблизи клинок ножа не отбил тусклый огонь лампы: в явь ворвалось, как черная рукоять с серебряным ободком лежит в руке и ныряет в пустоту меня, за ней следом – бурая пиала в ладони, и как лезвие подбирается к нутру и соскабливает бронзовую пыль, та с грохотом густо сыплется безжизненной моросью на обожженное глиняное дно, и я проклинаю человечишку, хочу ухватить его за бороденку, но не могу пошевелить ни одной из трех ножек, да мне и не сдвинуться, как бы не хотел, и я лишь тихонько и немощно постукиваю дужкой.       Карлайн прислонил пиалу к стеклянному горлу, высыпал внутрь соскоб, и дымок из разогретой колбы сменился на изумрудный.       – Примеси.       Он поставил на подставку новую колбу с водой, погасил горелку, взял в руку нож и, паскудно сопя, принялся вновь сдирать режущей кромкой металл, кроху за крохой. Изувер и садист, хуже хозяев у меня не было, разве что один гоблин: он спал где придется и варил гуляш в даларанской Клоаке. Прежде чем вымыть меня от малахитовой зелени патины и заговорить зубы гномке в Агрономической аптеке, этот коротыш развел костер на мокром булыжнике туннеля, окунул меня в водосток с пурпурными пятнами, высыпал в подогретую воду начинку окровавленного мешка, посолил и, едва кипяток перестал полыхать зеленым огнем, стал визжать во всё горло:       – Кормежка! Даром! Налетай!       Из темных углов показались орки и люди в лохмотьях, зашлепали босые ноги по скользкому камню: сперва словно опасаясь, затем смелей и чаще, – перешли на бег, кинулись ко мне и с переплеском жадно черпали горячую жижу руками. Вскоре после этого, через пару дней, к гоблину подошел худой, горбатый орк и попросил сварить ещё “того, р-ргх, вкусного”; гоблин улыбнулся:       – Не подумай – тебе я только рад! – но другим скажи, чтоб несли медячки.       И пока коротыш сидел на каменных ступенях и складывал монетки в стопки, босяки в обносках жались ко мне, чавкали, толкались и тихо хихикали.       Карлайн выдавил из пипетки пару капель, затем встряхнул пробирку: песочная муть потемнела и стала угольной.       – Железо.       Он неспешно мерил шагами комнату, поправлял на полках флаконы, смотрел на тлеющую колбу, бормотал и бубнил, снова и снова, пока моё крошеное нутро порциями варилось в кипятке, и зеленоватый дымок оседал влагой в углах под потолком. Там он собирался в капли, и те звучно разбивались об пол. Плямс! И раз, и два, и три. Плямс!       Карлайн оперся рукой о стол, а другой – листал страницы той громоздкой книги, должно быть, в поисках названия “Как препарировать котёл”. И, наверняка, нашел, так как он какое-то время водил пальцем по странице, затем неспеша обошел стол, открыл дверцу настенного шкафчика, достал чистую колбу, следом – флакончик, поставил всё на стол, вернулся к книге, потер переносицу и что-то пробормотал. Я расслышал всего два слова:       – И поджечь.       Чародеишка решил меня снова поистязать, да с таким рвением, что его треклятый нож резал со скрежетом явь, и та укладывалась пластами, один на другой.       Человечишка сдирает серым острием верх тонкой дужки.       Посасывает порезанный палец.       Несёт в ложке горку желтого порошка.       Подносит горящую лучину к тигелю, – бум! – и клянусь, после той вспышки я мог разглядеть в пыльных щелях между половиц, как человеческий волчонок сжигает в костре окровавленную сорочку, плачет навзрыд, и на гладком молодом подбородке слезы смешиваются с кровью из полулюдской пасти.       Карлайн подкосился на ногах, схватился рукой за стол, рухнул на колени и повалился на пол.       Я ликовал. Бездушный, хищный до пустых истин горе-ученый стал чахлым человечком. Он только и мог, что мочиться в штаны и биться в редких судорогах. Если бы я умел, закричал:       – Ну же! Захлебнись кровью, пеной, рвотой и избавь меня от ноши быть твоим подопытным. Сдохни и присоединись к таким же умникам, которые во мне полоскали мыльную мочалку или купали мелких отпрысков.       Никто не выжил. Цирроз, чахотка, лихорадка, разрыв сердца, ночное удушье, сломанная шея и вспоротый живот в драке – всего не счесть. Один только проныра гоблин уцелел, но как-то в метель, со мной и походным мешком за спиной, он весь день плутал по нордскольской снежной пустыне и в итоге совсем выбился из сил, хлопнулся в снег и, казалось, смирился, что замерзнет насмерть. Почти стемнело, когда его нашли всадники из патруля Серебряного Авангарда. Они отвезли его в лагерь и у костра дали миску с густым супом.       – Не сойти мне с места, – сказал коротыш позже, грея руки у огня, – если в Даларане я не угощу страждущих таким же вкусным гуляшом. Дадите рецептик?       Я осязал дубовую столешницу, картину в золотистой раме на стене, потолочные балки в коридорчике, засов на входной двери; наслаждался тишиной и нёсся в будущее сквозь обязательную рутину: нашли скрюченный труп на полу, омыли, оплакали и забыли про этот дом, а затем в один из солнечных дней распахнулась дверь и в блеске кружащей пыли вынесли всю домашнюю утварь на ярмарку. И вот стою я на прилавке, вычищенный до блеска, и жду – жду! – как всплеснет руками случайная хозяюшка:       – Какая прелесть!       И после недолгого торга скажет:       – Беру.       Нежный черепаховый суп, похлёбки из осетра, из моллюсков, омаров и десятки рецептов бульонов. В глубокой спячке я бы грезил о горячих блюдах, едва Карлайн испустит дух, – но он захрипел, затем прокашлялся, с трудом поднялся и, чуть пошатывась, прошел вдоль стола, сел на табурет, облокотился на стол и посмотрел на меня поверх сплетенных пальцев.       Я видел в глазах Карлайна отблеск пламени лампы, но за ним – только густой мрак. Он вяз в своём рассудке, как в смоле, и в его взгляде не было ни души, ни жизни. У двери его дома – этого пристанища для изувера – стоило бы повесить табличку, вроде той, что вешают на воротах собачьих питомников.       “Изверг, садист и палач. Не гладить. Не кормить”.       Я отдаю должное Карлайну, его урокам, граничащим с садизмом; его поучениям о ничтожности, что для него я – безвольный предмет, что чувствовать и ощущать мне не дано, что по всем законам природы я – не мыслю, что этого рассказа – не существует. Причуда магического мира, я – сам себе артист и слушатель, мой монолог – хаотичный пульс в незримом сгустке.       Назло наукам о всём сущем, напоследок, расскажу о человеческом волчонке, что я видел между половиц.       Ворген.       Не владеет собой.       Ещё что?       Волчонку не было и года, когда однажды вечером, его отец – архимаг – вернулся домой и увидел, что его же ученик насилует его жену чуть ли не рядом с колыбельной. В схватке обвалился потолок, и накрыл собой всех. Мать волчонка погибла, но успела прикрыть собой дитя. Об этом призраки сыграли для волчонка спектакль в Каражане, и таких оваций, и таких слёз те стены не слышали и не видели уже давно.       Ещё что?       С тех пор в мечтах волчонка смерть – это поэзия, но призраки ещё сыграют другой спектакль, каким поэтом он себя мнит.       Волчьи лапы вместо рук и ног, густая шерсть на коже, волчонок крался летней ночью при свете полных лун по фруктовому саду и принюхивался к запаху девичьей крови. Сладостный, чуть липкий запах оседал на языке, его не перебивали пучки мяты и лаванды на веревке под соломенной крышей. В квадратном окошке дома мелькнул силуэт, и волчонок припал к земле в ночной тени деревьев и слушал, как внутри кто-то потихоньку двигает засов на двери. Из темного проема вынырнула растрепанная девица лет шестнадцати, осмотрелась, подобрала руками низ длинной сорочки и в лунном свете, босиком, мягко побежала за дом, в огород. Её красный бутон пьянил его полуживотный ум, и волчонок крался по двору, часто дышал с языком набок, исходил слюной, вёл носом по ниточке следа, и зримый мир вмиг растаял, зазыбил серыми контурами стен дома, плетеной изгороди, пугала в шляпе, ползучих стеблей, рядов неспелых арбузов и тыкв, зарослей кустарника, чтоб через время вздрогнуть от девичьего визга:       – Ои-и!       Я попросил бы каражанских призраков сыграть такой спектакль только для Карлайна, чтобы прошипеть ему:       – Смотри, как она брыкается под ним, как он одаривает её волчьими поцелуями и глодает ей лицо, как рвет зубами на ней сорочку и кромсает грудь. Смотри, как от животного желания по окровавленной морде стекает слюна, как он шарит когтистой лапой у неё между ног, как в покорное тело втыкает свой розовый отросток, чтобы через два десятка толчков оставить немного склизкой жизни там, где жизнь угасает.       И пусть Карлайн сжег все улики, разрушил все могилы убитых, а память о них стёр, Каражан ждёт полный зал. Даже после всех чудо-снадобий, чтобы сделать волчонка снова человеком, такой талант драматурга не скрыть. Призраки прошлого помнят, и спектакль произведет фурор.       Жаль, в те дни меня уже не будет. Пока я томлюсь на столе за рассказом о волчонке, чародеишка усердно, в поте лица толчет минералы, чтобы приготовить гремучий элексир. Он всыпет смесь в кипящую колбу, и минут через пять она тихо вспыхнет, варево станет розовым, что значит одно: осталось мне недолго. По прихоти чародеишки я буду шипеть и плавиться в старом железном корыте. Надеюсь, я прожгу в нем дыру.       Но это ещё не всё.       Дверь скрипнула, и в лабораторию вошел Кадгар; в коридорчике белел день.       – О, ты здесь, – он подошел к портьере и отодвинул её, солнечный свет залил всё вокруг. – Ты пропустил собрание Совета Шести.       Карлайн зажмурился и протер глаза.       – Я уснул, – сказал он. – Долго работал.       – Пытался трансмутировать медь в золото?       – Что-то вроде того.       Кадгар скрестил руки на груди.       – Я ценю твое рвение, ты – одаренный алхимик, но, кажется, ты забыл, что прежде всего ты – Один из Шести.       – Не забыл, – сказал Карлайн.       Кадгар взял книгу с подоконника и полистал её.       – Совет поручил тебе доставить Налтанису все мётлы для уборки улиц.       – Шутишь?       – Он уже получил письмо, что ты будешь завтра утром.       – Опять слушать его анекдоты, – Карлайн потер переносицу.       – Так решил Совет.       Карлайн встал из-за стола, открыл дверцы настенного шкафчика и стал перебирать флаконы.       – Что-то ищешь? – спросил Кадгар.       – Пузырек с ртутью.       – А Модера обещала просто сжечь его лавку.       – Старая ленивая ведьма, – звякнуло стекло. – Была её очередь.       – Ты не пришел, – Кадгар хлопнул книгой.       – Знаю.       – Пять “за”, ноль “против”. Всё записано в протоколе.       – Чудесно.       – Зато он готовит вкусный кофе.       – Волшебно.       – Пузырек с ртутью у меня, – Кадгар достал флакончик из кармана.       Карлайн закрыл дверцы.       – Как Мардиган? – спросил Кадгар.       – Всё ещё ворген, – Карлайн взял с колбу с подставки на столе и вылил содержимое в ведерко.       – Скоро у него экзамен по алхимии?       Карлайн поставил колбу на стол.       – Завтра.       – Не просил дать отцовский совет? – спросил Кадгар.       – Просил не мешать.       Карлайн всыпал в колбу ложку белого порошка, налил воды, затем поставил колбу на подставку и щелчком пальцев зажег горелку.       Кадгар снова открыл книгу и полистал её.       – И из сего следовательно бы вывести, что тяжелейшим из проступков, ведущим прочь от Света, во Тьму, надо бы считать овеществление невещественного, и прежде всего – души, – Кадгар перелистнул страницу. – С каких пор ты читаешь церковных мистиков?       Карлайн смотрел, как колба чадит бледно-зелёным дымом.       – Анфориус из Брилла, – сказал Кадгар. – Не он призывал втирать коровьи лепёхи в темя, чтобы лучше чувствовать Свет?       Карлайн барабанил пальцами по столу.       – Бездомные бегут из Клоаки, – сказал Кадгар. – Говорят, что там завелся потрошитель. Находят только кровавые кучи из кожи и костей.       – И? – спросил Карлайн.       – В два пополудни снова собирается Совет. Придёшь?       Карлайн покрутил винт на горелке.       – Да, – сказал он.       – Будут рисовые пироги с можжевеловым вином. Не опаздывай.       Кадгар положил книгу на подоконник и вышел.       Карлайн подошел к окну и взял книгу пальцами: она вспыхнула огнем и сгорела дотла. Он разогнал дым рукой и смел пепел с подоконника. Затем порылся за поясом, высыпал из кошелька в ладонь с дюжину монет, пересчитал их и сложил обратно; кошелек исчез в рукаве. Карлайн потушил горелку, взял ведерко и поставил его у порога. Потом взял тряпку и вытер стол от мокрых пятен. Он осмотрелся, переступил порог лаборатории, взял ведерко и захлопнул дверь.