Бездна

Представления о вере, религии рушились как домик из карточек. Ад существовал, не был мифом или выдумкой. Все, что предполагали религиозные фанатики, смеша этими россказнями людей, обретало смысл. Человек умирал, но его душа оставалась. Как маленький тлеющий уголек в потушенном костре. Она могла вернуться в мир снова, проходя этот же круг сначала. Но только после небольшого наказания за грехи жизни. Этим и был тот самый «ад». Не совсем то место из Библии, где люди проходят круг за кругом, мучаясь до скончания времен. Совсем нет. Ад представлял из себя иное место. Страшное, угнетающее, но не такое жаркое или огненное, как предполагали. Не бесконечная тьма, поглощающая все живое. Ад был чем-то между. Души, попадавшие туда, обретали свою прошлую оболочку, вспоминали свою прошлую жизнь и мучились от незавершенных в жизни дел. Здесь в основном были взрослые люди, старики, но иной раз попадался и молодняк. Каждый день во время отбывания срока люди скитались по своему временному пристанищу. Люди, покончившие с собой, обычно находились в так называемой «Бездне». Это было место недалеко от «Пустыря», но попадали и жили в основном там. Было холодно, постоянно шел дождь и густое отчаяние, витавшее в воздухе, можно было резать ножом. В «Пустыре» находились убийцы, воры, насильники и все люди, кроме тех, кто покончил с собой. Не было известно, почему для них было отдельное место, но так уж получилось, да и сделать с этим, естественно, никто ничего не мог. Просто пустырь, где в тех или иных местах располагались пещеры, ямы. Особо провинившиеся должны были работать в шахтах или тушить возникающие в одном единственном лесу пожары. Души, отчаявшиеся от скитаний, пытались добывать какие-то ресурсы, чтобы просто почувствовать себя менее ужасно. Самые отпетые убийцы, насильники или живодеры должны были безвылазно копать чертовы ямы, которым не было конца, или сражаться на своеобразных «аренах» с другими душами. И каждый раз, побеждая или проигрывая, они чувствовали боль. Самоубийцы обычно раз за разом наблюдали собственные смерти, реакции близких на их уход или то, как другие люди убивают себя, не имея возможности помочь этим несчастным. Едва сомкнув глаза в надежде поспать, чтобы время шло быстрее, каждый видел собственную смерть, видел ужасные кошмары, усугубляющие общее состояние. Женщины, сделавшие аборт, были вынуждены смотреть на то, как их возможный ребенок вырастает и умирает, раз за разом произнося «мамочка, почему?». Самые жестокие наказания ждали лишь тех, кто провинился в жизни больше всего. Такие наказания длились несколько лет. От обычных душ их отличало то, что те, проскитавшись пару дней, уходили, обретая новую жизнь. Каждый мог обрести жизнь, но срок, через который это происходило, был различный. Чем дольше срок, отбываемый людьми, тем больше они привыкают к мукам. Пустырь можно было покинуть, попробовать жить в маленьких домишках, находившихся на окраине. Но они были уже заняты теми, кто сидит в преисподней уже долго. Души могли спать, видя кошмары. Не нуждались в еде. Души могли общаться между собой, но обретать в этом мире друзей не было смысла. Здесь были гнилые люди, совершившие тот или иной грех. Все что их ждало — только страдания, только ожидания своего перерождения.

***

Маленькие ручки дрожали, а глаза были полны слез. Сидя в той ванной, держа в руках чертово лезвие, она даже не думала, что снова проснется после погружения под воду. Но сейчас она чувствовала ледяной ветер «Бездны», пробирающий до костей холод. Девочка стояла на краю пропасти, находящейся там, смотря вниз и думая, что все-таки произошло. В голове было столько вопросов, а где-то внутри сердце отбивало свой ритм. Все тело дрожало, но с каждой секундой осознания своего положения, брюнетка понимала, что это не из-за холода. На нее волнами накатывало отчаяние. Закрывая глаза, она видела кровь, стекающую по запястьям. Она трясет головой, надеясь, что это ужасное чувство пройдет, но, вдобавок ко всему, из глаз начинают течь слезы. Почему она здесь? Она хотела просто умереть. Девчонка слышит за собой шаги. Оборачивается резко, чуть ли не падая. — Кто вы? — голос дрожит от слез, а слова разобрать слишком трудно. — Тебя из всех вопросов волнует только это? — человек выглядит странно. Он даже, честно говоря, мало, чем напоминает людской род. Белая мантия, какие-то непонятные рога и уродливое лицо. Весь скрюченный, перекошенный и, на вид, невероятно старый. — Да, — она шепчет, оседая на землю. С каждым вдохом по груди расползается ощущение боли. Где-то внутри все начинает ныть, будто девочка скоро задохнется. Тело содрогается, а слезы не перестают течь из глаз. Это отчаяние, душевная боль, постоянно окружающая всех суицидников Ада. — Ладно. Это все равно не важно, потому что мне плевать. Знаешь, где ты? Хотя бы одно предположение? — Я умерла? — она так легко это говорит, хоть и продолжая содрогаться. — Да, ты в Аду, если это так можно называть. Это место зовется «Бездной». Здесь ты отбываешь срок за грехи. В конце концов ты снова вернешься в свой жалкий людской мирок уже другим человеком. Но, прежде, чем это произойдет, ты будешь страдать несколько лет. Как ты умерла, может помнишь? — Я вскрыла вены. И каждый раз, закрывая глаза, я вижу это. Раз за разом, вновь и вновь. Чувствую это лезвие, проходящее по моей коже. — Правильно, — было непонятно, улыбнулось существо или нет, но девочке стало совсем не по себе, — знаешь, что бывает, когда прерываешь жизнь, тем более в столь юном возрасте? — Нет, — плачет, снова не справляясь с болью, заполнившей все изнутри. — Ты попадаешь в «Ад», как можно заметить. И твой срок — двадцать лет, приятного отдыха. Он смеется, пропадая в появившемся тумане. Девочку колотит, как можно двадцать лет быть здесь, как это вообще возможно. Она думает, что спит. Трясется, бьет об землю кулаками, надеясь, что сможет проснуться. Понимает, что это невозможно, что это существо говорило правду, когда проходит несколько часов, если не сутки. Она не может следить за временем, просто лежит на земле, задыхаясь от слез. Приходится встать. Прошло слишком много времени, хотя эти цифры ничтожны в сравнении с тем, что реально ждет ее. Она идет куда-то, не зная, что впереди. Идет убогий дождь, удручающий состояние. Девочка приходит к какому-то месту, смутно напоминающему площадь. Здесь много людей. Они все поникшие, плачущие. Недалеко отсюда стоят палатки, где находятся кровати. Там есть несколько свободных и она понимает, что сон убивает время. Надеется, что проснется дома, если заснет. «Это сон, это страшный сон, я должна очнуться в больнице, так все и будет.» Брюнетка ложится, понимая, как же ей неудобно. «Дома в кровати было так хорошо, блять.» Засыпает, снова плача. Но сон не освобождает хотя бы от части страданий. Он усугубляет их. Девочка осознает это, просыпаясь от кошмара. Несколько часов проводит, смотря в потолок палатки и понимая, как же мерзко себя ощущает. Время тянется медленно, словно нуга. И каждая проходящая секунда будто приносит ей все большую боль. Сил плакать остается все меньше, а все тело ноет. Ноет от того, что творится в душе. Закрывая глаза, она видит, как ее мать бежит к трупу, пытаясь докричаться до дочери. С каждым вдохом в голове крики отца. У нее столько времени подумать о том, зачем она все-таки это сделала. Почему выбрала смерть. Она жалеет. Скитаясь по Бездне, девочка осознает, насколько одиноко себя ощущает. В жизни были неудачи, были падения, но рядом всегда кто-то был, не давая задыхаться от боли. А сейчас она не могла даже представить, чтобы кто-то появился, даже заговорил с ней. Отбывающие срок дети ломались сразу. Спустя десять лет скитания можно было выбрать, остаться доживать срок или нет. Многие люди уходили навсегда, но большинство оставалось. За отведенное время люди понимали, что хотели бы снова прожить жизнь, без грехов, чтобы здесь появиться снова не так скоро, чтобы исправить ошибки. И подростки, совершившие суицид, обычно ждали лишь момента, чтобы навсегда умереть. Такой шанс давался лишь однажды и был таким неуловимым, что люди ждали в конце своего десятилетия днями и ночами Проводника, надеясь, что он унесет их жизнь с собой. После смерти души они просто пропадали. Просто темнота, никаких мыслей, чувств. Мгновение — и тебя нет. Не существует. Сознания нет, мозг не работает более. Выйдя из палатки, где брюнетка проводила большую часть времени, она почувствовала, что в Бездне какое-то изменение. Дыхнуло теплом, которого здесь никто никогда не видел, не ощущал. Она побежала, сама не зная куда, просто ища, что принесло такое ощущение. Столкновение произошло быстро. Казалось, нельзя было от такого почувствовать боль, но ее ударило об землю вполне реально. — Ого, куда ты так несешься? — перед ней стоял молодой человек. На вид ему было около двадцати лет. Синяки от недосыпа, красные глаза и острые скулы — первое, что заметила девочка. Парень выглядел достаточно неплохо для такого места. Даже очень неплохо, если вообще сравнивать с людьми, попавшими сюда. Красивые девочки и мальчики не скитаются по Бездне. Она снова почувствовала что-то странное. Боль внутри слегка отступила, давая ей сказать хоть пару слов. — Не знаю, почувствовала что-то… Он кивает, видимо, понимая, о чем идет речь. — Как тебя зовут, золотце? — парень не похож на того, кто страдает здесь уже несколько лет. Да даже на тех, кто хотя бы пару дней. Он улыбается. Как-то искренне, сверкая невероятно чистыми голубыми глазами. — Марта, — она привыкла говорить шепотом. Всем вокруг наплевать на твои речи. Каждый занят своими мучениями. — Марта-а, — сладко протягивает он. Парень почему-то вызывает в ней какую-то бурю эмоций. Она думала, что не может чувствовать такое. Не может чувствовать ничего, кроме боли. — Мое имя Джейк. Ты из Бездны, золотце? Она осматривает его. Люди сюда попадают в той одежде, в которой погибли. На нем была байка и какие-то рваные джинсы, кроссовки. Он был красивым, правда красивым. Девочка осознавала с каждой секундой это все больше. Изнутри начало подниматься вновь чувство тепла. Даже боль, которая была обычно невыносимой, подавлялась им. — Да, срок двадцать лет, — слезы сами катятся от осознания, что прошло так мало, столько мучений впереди. — Не повезло. Сколько тебе было на момент смерти? — он говорит так легко, не обращая внимания на всхлипывания девчушки. Она не выдерживает, прижимаясь к молодому человеку. Дрожит в его руках, а он тихонько гладит ее по волосам. — Семнадцать лет исполнилось, — она вытирает щеки рукавами, снова содрогается. — Золотце, нужно держаться. Она еще долго стоит, обнимая парня, а после, не сказав ни слова, он уходит, кивая головой на прощание. Снова кошмар. Невыносимо тяжело. Девочка пыталась бежать от них в жизни, а сейчас видит каждый день. Сердце бьется быстро-быстро, а легкие сжимаются, не давая дышать. Выходит из палатки, садясь на землю рядом. Дождь идет каждый день, лишь иногда сменяясь хмурым небом и тучами. Одиночество пожирает изнутри. Так же, как и невыносимое чувство отчаяния. Они сменяют друг друга, разрушая нервную систему все сильней. Она не видела Джейка уже неделю, если не больше. Он просто исчез, заставив девушку думать, откуда черт возьми этот блондин взялся и почему пропал. Она поняла, что он не из Бездны, но люди не появлялись просто так тут. Нельзя переходить между адскими локациями. Он появился так же неожиданно, как пропал. Просто однажды вышел из-за толпы людей, скитающихся по Бездне. Подошел быстро, обнимая девочку, сжимая до хруста костей. Он становился для нее чем-то родным, похожим на прошлую жизнь и таким теплым. От Джейка почему-то пахло корицей. С каждым его приближением она чувствовала тепло. И уже несколько раз ломала голову, откуда он взялся, за что он здесь, какой ему дали срок. Они почти не разговаривали, только держались за руки, давая ощущение чего-то близкого друг другу. Молчание почему-то цепляло ее больше слов. Появление парня вызвало облегчение. Она не чувствовала одиночество с той силой, что раньше. Он спасал ее каждую встречу, не давая сойти с ума. Говорят, в Аду нет привязанности, нет любви, только вечные страдания. Но девочка что-то испытывала. Не привычную тоску, сменяющую щемящее чувство в груди. Она испытывала потребность в его присутствии. — Я привязалась, — шепчет еле слышно, но он все равно понимает, что девочка говорит. — Плохо, — хмыкает, снова утопая в мыслях. Марта устала вставать каждый день по утрам, слушая крики родителей. Ее брат плакал на соседней кровати, прижимая подушку к себе. Девочка подходит к нему, тихонько обнимая. — Чарли, — она шепчет, прижимая к себе поближе. Малыш в который раз не может вынести, что мамочка ненавидит папочку. Он не понимает, что такое взрослая жизнь. А ведь у Марты сегодня день рождения. Она почему-то надеялась, что будет по-другому. Рассчитывала, что утро впервые начнется не так. Она слышит громкий вскрик и хлопок. Пьяный отец снова замахнулся на маму, угрожая расправой. И она боится за нее, хоть и понимает, что родители становятся для нее постепенно самыми настоящими врагами. Он появляется в комнате очень быстро. Запах перегара, казалось бы, появляется даже раньше, чем он сам. — Чарли, опять ты хныкаешь? — язык отца заплетается, а руки уже пытаются схватить. — Если ты его тронешь, я тебя ударю, иди спи, папа, — брюнетка дрожит, боясь этого человека. Но брат сейчас становится для нее самым важным. Когда она уйдет, его некому будет оберегать. Кто о нем будет заботиться? — Встала и ушла отсюда, у нас мужской разговор. Она начинает плакать, сама того сразу не замечая. Просто слезы текут по щекам, а сделать-то нечего. — Он ребенок, — рука отца тянется к ее волосам, больно цепляясь за них. Девчонка вскрикивает, падая на пол. Все снова слишком быстро и снова как всегда. Надоело замазывать синяки, носить свитера. Она ждет конца этого всего больше, чем чего-либо. — Иди спать, — она говорит это громко, тихонько в конце шепча, — как же я тебя ненавижу. Но он слышит. Удары обрушиваются на тело девочки слишком быстро. Она даже не успевает сообразить, что происходит. Но боль уже отдается по всему телу, свидетельствуя, что снова нужно прятать синяки. Из носа хлынула кровь, когда щеку огрела пощечина. Он не рассчитывает сил. Малыш на кровати кричит, прося остановиться. Марта не чувствует ничего, кроме ненависти. Ей так хочется, чтобы все прекратилось. Отец уходит, закрывая дверь. Мать снова кричит на него. Марта подбегает к окошку, смотря, как пьяная глава семейства покидает дом, а после — и их двор. Утирает слезы, старается остановить кровотечение. Она ненавидит жизнь каждой клеточкой своего тела. Она устала так сильно, что, кажется, смерть — единственный покой, который может быть в ее жизни. Он снова пришел к ней. Обнял в привычной манере, давая вдохнуть свой сладковатый запах корицы, почувствовать тепло. Она перестала считать дни, понимая, что двадцать лет не пройдут так быстро. Но уже около года парень так приходит. И уже около года она нуждается в нем. — Какой срок ты отбываешь? — она смотрит прямо в глаза молодого человека. Блондин молчит, боясь спугнуть девочку. Отворачивается, пожимает плечами и встает с холодной земли. Смотрит в пропасть, около которой они обычно сидят. Джейк чувствует, что от этого вопроса по телу проходит дрожь. Его пробирает холод, а брюнетка ощущает это, держась тоненькой ручкой за него. — Джейк? — она снова пытается поймать его взгляд, но он не дается. — Прости, — отцепляет ее ладошки, разворачиваясь. Вздрагивает, уходя. Даже не оборачивается, а девочке становится плохо. Обычное состояние, казалось бы, надо привыкать, но она трясется, вновь захлебываясь рыданиями. Он пропал. И без него она отчаялась. Начала сходить с ума, смеясь от боли. Захлебываясь волнами отчаяния. Сумасшествие. Такое странное, страшное. Она начала считать дни, минуты, а его все не было. И так хотелось ощутить его присутствие, но не выходило. Холод окутывал. Уничтожал. Пробирался все ближе к сердцу, заставляя его сжиматься. Джейк пришел только через год. Побитый, уставший и почему-то невероятно обессиленный. Они сидели молча. Она боялась, что снова спугнет его. Больше не увидит никогда. А он стал для нее маленьким лучиком света среди этих убогих туч. — Прости меня, я не хотела, Джейк, я думала об этом каждый день, хотя я даже не знаю, сколько прошло с того момента. — Тебе не за что извиняться. Он был счастлив. Не мог даже представить, что в девятнадцать лет все будет так хорошо. Тусовки, вечеринки, даже небольшой заработок в интернете. Друзья всегда на связи, нескончаемая вечеринка. Джейк был по-настоящему победителем, можно сказать даже человеком, выигравшим подростковую жизнь. Он закончил школу, решив, что университет годик без него переживет. Остался веселиться, наслаждаться происходящим. Родители не обращали внимания на пьянки и гулянки, позволяли многое. У него была полная семья, даже сестра-подросток, которую он, можно сказать, любил. Они могли обсуждать жизнь часами, не уставая ни на минуту. — Золотце, это не твоя вина. Просто мне нужно было подумать. Ей так нравилось, что он дал ей это милое прозвище. Джейк не мог признаться сам себе, что даже этот год без девчонки был ужасным. Он идеально отсчитывал время за столько лет в Аду, так что знал даже то, сколько часов прошло с момента прошлой встречи. Несмотря на собственные страдания, он сочувствовал девочке больше, чем кому-либо в этом месте. Она привязалась сама, но и его к себе прицепила. Он хотел держать ее руку в своей, сидеть часами над пропастью и молчать. Она помогала его мыслям отступить. До встречи с «золотцем» ему казалось, что его сердце сгнило внутри, а боль не сможет отступить никогда. Но почему-то эта маленькая девочка спасала его каждый раз. Телефон завибрировал, заставляя Джейка проснуться. Он нехотя поднял гаджет, смотря, от кого пришло очередное уведомление. На экране высветилась смс-ка от приятеля. «сегодня тусуем у Брендона, можешь взять сестренку, все будет классно, присмотрим за ней». Его сестру звали Мишель. Она часто ходила с ним на тусовки, если он знал, что сможет присмотреть, что люди будут адекватные. И сейчас попалась именно та компания, которой можно доверять. Он собирается, понимая, что через пару часов стоит выехать из дома. Зовет в комнату девочку, объявляя о своих намерениях. Она радуется этому, ведь такие мероприятия, хоть и редкие, дают ей почувствовать себя «своей в тусовке». Так что малышка бежит собираться, попутно благодаря своего брата. Родителей сейчас дома нет, да и в теории до конца недели не будет, так что взять девчушку на тусовку никто не запретит. Она прижалась еще ближе, держась тонкими ручками за его большую ладонь. Девочка была такая маленькая, такая одинокая и обреченная. В ее глазах играла печаль, боль. Было понятно, почему так, но все равно хотелось помочь. А сделать это было невозможно. — Я к тебе тоже привязался, золотце, — ему трудно даются эти слова, а сердце бьется шумно, быстро-быстро. Он чувствует, что девчушка чуть расслабилась в его руках, засыпая. Когда ей снится очередной кошмар, она вскакивает с его колен, крича. Он привычно обнимает ее, вдыхая аромат волос. Она медленно пропитывается запахом преисподней, что ему жутко не нравится. Он все так же пахнет корицей. Девочка вновь плачет. Откуда-то из глубины души ее захлестывают волны боли. Она не может к ней привыкнуть, смириться. Руки в местах порезов с каждым днем ноют все сильней. Марта зашла в школу нехотя, думая, что уже хочет побыстрей уйти. Ее день рождения не был интересен людям, друзей в классе у нее не было. Были лишь те, кто ее не гнобил, так что она могла с ними спокойно поздороваться, идя по коридорам. Она поднимается на второй этаж, проходя к кабинету. Несмотря на испорченное с утра настроение и подбитый нос, она надела любимую рубашку. Единственную дорогую сердцу вещь из гардероба. Она досталась ей от тетушки, умершей год назад. Та была ее лучшей подругой, второй матерью, если можно так сказать. Она любила девочку больше жизни и оставила ей немного денег и эту блузку — единственное воспоминание. Семья будто забыла о смерти маминой сестры, заливая горе литрами водки. Марта скучала по тете. Она думала, как сильно хочет вновь услышать ее звонкий голосок, тихий смешок или слова поддержки. — Марта! — слышит крик одноклассницы, поворачиваясь в ее сторону. Не успевает среагировать, как в нее летит какой-то мешочек. Она чувствует легкий удар и, опустив взгляд на рубашку, едва сдерживает вскрик. Черная краска растекается по ткани, пропитывая ее. Девочка чувствует слезы, текущие по щекам, убегает в туалет. Она пытается отстирать пятно около получаса. Трет рубашку, едва сдерживаясь от крика. Раздается щелчок и девочка дергается. Она, стоя в одном лифчике в туалете, видит своего ненавистного одноклассника. — Сиськи зачет, — он убегает, смеясь, а брюнетка просто оседает на пол. Она рыдает, не имея никаких сил успокоится. Кричит, пугая всех, кто заходит в туалет. А после, нацепив рубашку, убегает домой, продолжая плакать. Единственный день, когда она могла бы быть чуть-чуть счастливее обычного, принес столько разочарования и боли. Она даже не помнит, как написала предсмертную записку. Она не видела ничего из-за слез, машинально осматривая полки в поисках бритвы. Ломает ее об стену, доставая лезвие и садится на пол. Ее накрывает чертова истерика, она даже не может доползти до ванны. Сознание приходит и уходит. Вот она уже в чертовой ванной, блузки на ней нет. Она кричит, приставляя лезвие к рукам. Кожа рвется под напором, кровь начинает медленно стекать вниз, капая на штаны. «Я так хочу сдохнуть, блять». Она правда устала, но уходить так — было ужасной ошибкой. Последнее, что она помнит — звук хлопающей двери в прихожей и крик «Марта, ты дома?». Они встречаются каждую неделю. Он больше не пропадает, боясь, что девочка сойдет с ума без его присутствия. Он стал таким близким, впервые кто-то заботиться о ней, пусть и в убогой Бездне, она хотела это чувствовать. Ей не дали в жизни того, что после смерти пришло само. Она влюбилась, хотя это было чем-то невозможным для этого места. Он понимал, что скоро придется расстаться. Двадцать лет это ничто. Слишком быстро, слишком больно будет. Хоть и кажется, что страданий больше, чем сейчас, увидеть не выйдет, он знает, что отпускать малышку будет трудно. — Знаешь, — он тихо начинает разговор, когда девочка в очередной раз жмется к нему. Она смотрит на него вопрошающе, желая узнать. — Я готов сказать, какой срок мне дали. Обещай, что не убежишь, — он говорит медленно, будто с каждым словом гортань сжимается от натиска чего-то невидимого. Сердце ноет, а где-то внутри пылает пожар, заставляя желать упасть и биться в агонии. — Вечность, — Марта будто выключается, осознавая, что сейчас услышала. — Ух, это долго, — она даже слов подобрать не может, боясь представить, какого это, знать, что ты не выберешься отсюда никогда. Небо снова чернеет, тучи сгущаются все сильнее, заставляя девочку сжаться от чувства тоски, тревоги и отчаяния. Вновь эти ощущения, вновь боль. — Что же ты такое мог натворить? — Марта затаила дыхание. Она боится услышать, узнать, ведь такой хороший человек не мог совершить столько зла, чтобы остаться тут навсегда. На тусовке было мало людей. Только знакомые, которым мог доверять Джейк. Сестренка была рада, увидев все, что тут было. Парень специально для нее заготовил бутылочку пива, так что девушка, отблагодарив его, побежала танцевать. Сам он сел к друзьям на диван, о чем-то разговаривая. Тем для обсуждения было много, так что где-то полчаса они убили за потягиванием виски из стаканов и обсуждением, что да как в жизни происходит. Но через час безмятежного времяпровождения, парень понял, что потерял Мишель из вида. Девочки не было в кругу танцующих, не было и на другом диване. Он встрепенулся, но, подумав, что она могла пойти в туалет, присел и стал ждать. Нехорошее предчувствие постепенно закрадывалось, въедалось в голову. Он снова встал, собираясь пойти искать сестру. Но ему на глаза попался один знакомый, от чего Джейк даже замер, не ожидая, что этого человека он увидит здесь, а, тем более, живым. Он подскочил к парню, который стоял в другом конце комнаты. Буквально взял его за шкирку, рыча в лицо. — Что ты тут забыл, ебучий наркоман? — он был зол, а чувство страха за сестру усилилось. — Просто развлекся с одной из красоток, показал интересный мир. Она была так удивлена, что даже сама полезла целоваться, а дальше — очевидно, — он был под кайфом, даже слов связать не мог. Парень не заметил, как ударил наркомана. Не видел за пеленой злости и того, как вышвырнул его за дверь, обматерив. Джейк был так напуган, взволнован. Он просто побежал по комнатам, открывая каждую дверь, сметая все на своем пути. Мишель не дышала. Ее безвольное тело лежало на полу, а одежда была натянута наспех, колготки порваны. Джейк не видел ничего, не помнил ничего, в тот момент ему захотелось выть. Он вызвал скорую, попытался откачать девочку. Ее спасли. Но состояние Мишель было ужасным. Она не очнулась, впала в кому, заставляя Джейка ненавидеть себя с такой силой, что жизнь ему казалась каким-то надругательством. Он кричал весь вечер на друзей, он не спал всю ночь, сидя с сестрой. Врачи сказали, что шанс, что девочка выживет, один на миллион. Он даже не знал, что ей подсунул тот тип. Джейк рвал на себе волосы, он кричал, плакал, бил об стены. Ничего не могло успокоить его. Родители вернулись из поездки так быстро, как смогли. Они кричали на Джейка, они плакали. Он сам, обнимая мать, рыдал, как мальчишка. Сестре могло помочь только чудо. Только что-то невероятное, невообразимое. — Я продал душу взамен на жизнь сестры. У меня был год попрощаться с ней прежде, чем я попал сюда. Я вижу во снах, как она взрослеет, страдает из-за меня. Я каждый день, закрывая глаза, прижимая тебя к себе, ощущаю ее присутствие. Она была важнее моей жалкой, пропитой души. Я сам ее втащил, мне нужно было и вытянуть ее. Марта молчит. Она видит гнев парня, направленный на самого себя. Она буквально чувствует, как он себя ненавидит. Девочка смотрит в его глаза, полные боли, и даже не знает, что сказать. Джейк прижимает ее к себе, хватает за подбородок и целует. Жадно, страстно. Она толком и не умеет этого, а он направляет, пробует ее на вкус. А губы ее на вкус как воздух преисподней. Горький, обжигающий. Прижимаясь к нему, Марта плачет. Но плачет не из-за собственной боли, которую Бездна за девятнадцать лет только усилила. Остался всего год. Год в его объятьях. Джейк осунулся, он стал более бледным, глаза становятся все тусклее с каждым днем. Ему больно, его страдания нестерпимы. Она даже представить не может, что он чувствует, страдая здесь столько лет. Она боится его оставить, она не хочет снова рождаться. Она мечтает быть в преисподней с ним. Всегда с ним. Неважно, насколько больно ей будет, сожрет ли ее Бездна, она хочет проживать вечность, прижимаясь к нему. К продавшему душу парню. — Я вернусь, Джейк, я сделаю все, чтобы вернуться, — она захлебывается слезами, выдавливая слова. — Золотце, — его голос стал хриплым, тихим, — не говори так никогда больше, я хочу, чтобы ты жила счастливой новой жизнью, твои страдания закончатся через три дня, Марта. Ты не вернешься сюда. — Я боюсь тебя забыть, я боюсь жить снова, зная, что ты здесь. — Марта, ты забудешь, ты не будешь помнить о преисподней, ты родишься новым человеком, который многого добьется. — Мне плевать, — она сжимает его руку, а глаза красные от рыданий. — Марта, ты забудешь, но я буду помнить вечность, — он не выдерживает. Плачет, как тогда, сидя на кровати сестры. Рыдает, как тот девятнадцатилетний мальчишка. Он видит в ней свою сестру, когда она уходит. Ему хочется схватить ее, оставить здесь, но он не даст ей дальше страдать. Он не даст Бездне сломать девочку, разбить ее. У нее будет новая жизнь, новые люди, семья, и ей обязательно повезет. А он будет помнить, что ее волосы пахли преисподней в последний день.