Верлибры

Когда ветер станцует под шёпот прозрачного рассвета, а глаза портрета поменяют цвет, придёт не ночь, не день, но вернутся сумерки. Я вспомню тогда, что нас нет. И не было никогда. Когда воздух всей своей тяжестью обрушится на холодное и тёмное, твёрдое, измученное, избитое тело земли, я посажу последнее дерево, и оно в агонии посмотрит мимо моих глаз. Когда я умру, прыгнув с воображаемого здания, мне покажется, что воздух пахнет сиренью, даже если сейчас промозглый, равнодушный январь, что издевается надо мной, будто с усмешкой. И когда я последний раз упаду со скалы и сквозь моё тело прорастёт ковыль, свет погаснет, и ветер взбесится, разбуженный. Тогда бетон будет рваться неаккуратными клочками и царапать руки тишины. Стекло растает ядовитой дымкой, потому что эта чёрная, с пронзительной оранжевой вспышкой, бездна всегда пряталась под веками — моими и каждого. Грелась, проклятая, и теперь мы поймём, что нет начала, середины, конца и того, что стало после, ведь оно было близко, притворялось знакомым, показывало мне мои сны, а теперь затопило моё сердце. И в момент, когда высохнет последний из океанов — слеза на щеке никогда не существовавшей женщины, всё замолчит и пропадёт окончательно. Потом некто, уснувший на неудобном, скрипучем офисном стуле, вздрогнет, проснётся, откроет глаза, и земля вернётся под ноги, но не мне, болтающейся между «здесь» и «где-то». Он выглянет в окно и вдруг поймёт, что солнце сегодня всходит второй раз.