Травник

Ни в одной из весей не было такого травника, как наш Ивор. Талантливый он, толковый. Знахарь наш нонешний, Захар, все не нахвалится – и тропку парнишка отыскать горазд, и травки разные вовремя собрать, животинку каку из силков бандитских вытащить.. Уважают его, за советом ходят, дары носят – кто молоко-сметанку, коли корова есть, кто мед, ежели пасеку держит. Детвора из лесу камушки, палочки красивые тащит, а женщины – грибы-ягоды. Детишкам травник игрушки из веток и камней мастерит, змеев воздушных ладит, бабам – бусы, браслеты. Мужики к нему за настойкой с похмелья бредут, или за шнурками кручеными – от сглаза али хвори какой. Только я к нему и не хожу. Даром, что кузнец, косая сажень в плечах, стать богатырская – это не я так думаю, а матушка говорит – не помогает мне это все.. с ним говорить так и не научился. Я его как увидал первый раз, так дар речи и потерял. Стоял, будто молнией вдаренный, а он засмеялся тихо и говорит. – Что, Деян-кузнец, молчишь? Не мил я тебе? Я ком противный сглотнул, головой покачал, слова подбираю. А что сказать-то? Что только взглянул – да и пропал, речь людскую теряючи. И сказать не могу ничего, нем стал, будто рыбка речная, рот открыть могу, а вымолвить ничего не выходит. Он стоит, зараза, улыбается, ждет видать. Ну, вздохнул я и отвечаю. Правду решил сказать, что думал, то и выпалил без утайки. – Отчего же, мил, Иворушка, мил. Вот, стою, любуюсь. На всю нашу весь такой красоты не сыщешь, вот я слова-то и растерял. А Ивор вздохнул тихо. Головой покачал, пряди золотые по плечам разметав. Глянул очами своими серыми, грозовыми, махнул рукой. Подумал, видать, что глумлюсь я, да только не было такого, не то я сказать хотел! – Не шути со мной так, кузнец. Ступай себе, и без тебя тошно. Только договорил, а меня будто бы ножом по сердцу полоснули. Я на него глаза поднял – он когда говорил, я в пыль дорожную смотреть стал, чтобы боли в глазах аметистовых не видеть – а он на меня не глядит боле. Отвернулся, сгорбился, в плащ кутается, словно зябко ему. Впрочем, отчего словно? Хоть и начало осени, а все ж холодает. Я себе оплеух надавал, подошел, кафтан с плеч стянул, ему на плечи точеные набросил и говорю. – Прости меня, Ивор, коли обидел чем. Не со зла я, а по дурости. Коли я тебе не мил, не подойду боле. И слова не скажу. И ушел, не оглядываясь. Спину взгляд его жег, а назад посмотреть духу не хватило – а ну как он с ненавистью мне в спину глядит? Я хоть и медведь с виду, а сердце хуже заячьего. Люб он мне стал, вот так, в одочасье. Не выдержал бы я его ненависти, не смог бы. Струсил. Кому сказать – не поверят. Так с той поры и повелось – я любуюсь, а он не препятствует. А любоваться есть на что. Стан тонкий, стройный, гибкий, будто ивушка молодая. С виду хрупок, а на деле – только тронь зверюшку иль дитенка, сразу ж на защиту побежит. И победителем из схватки выйдет. Сильный он, Иворушка. Глаза у него колдовские – как взгляну ненароком, дурно делается, такая в них грусть-тоска. Я и рад бы помочь, обнять, обогреть, да боюсь я. Боюсь больнее сделать, чем есть. А понять, в чем причина и кому морду бить – не могу. Об устах его я и вовсе молчу. Даже на вид мягкие, яркие – что твоя черешня. Я, когда его с явством каким вижу – смотреть не могу, отворачиваюсь. А как тут смотреть прикажете, коль от одного взгляда на то, как он губы облизывает, внутри все будто кипятком ошпаривает и хоть в бадью с ключевой водой ныряй, так жарко. Недавно совсем спасу не стало. Ночами ко мне травник приходить повадился. Ночью все мне позволено, все разрешено. И уста сахарные целовать, стан ладный обнимать, пряди мягие, словно пух лебяжий, перебирать. И ласкать, нежить, разум теряючи, тоже можно. А поутру.. поутру в подушку выть зверем раненным, очередную грезу несбыточную с рассветом провожая. Не будет того у меня, о чем мечтается, того, о чем сердце молит. Не будет. На что я ему сдался, медведь неуклюжий, косолапый? На что? Так и жили. Кивали при встрече, на праздниках виделись. Я, как и было обещано, молчал. Раз не сдержался только, поймал за руку и выдохнул жалобно, аж самому противно стало от себя, наруч кованый в ладонь вкладывая. – Не откажи, Иворушка, прими дар. Сам делал, для тебя. И нашел же, дурень, что подарить. Уже потом понял, что узор чуть кривоват, что тоньше он, чем надо. Такой стыд взял, полыхал, будто костер на зимние проводы. А Ивор что? Носит, не снимаючи, сам видел. И смотрит уже не так тоскливо. Покумекал я, значится, прикинул, да и решил – а гори оно все! Буду ему подарки дарить, по хозяйству помогать, авось поможет. Авось простит меня, дурня такого, за те слова неосторожные. Сказано – сделано. Вот уже год, почитай, помогаю травнику нашему. Сено для его кобылки кошу, дрова колю, воду с речки таскаю. Вроде как помогает – Ивор теперь чаще на воздухе бывает, во двор выходит. Даже со мной заговаривать стал. А я и рад стараться – смешу его, яблоки ношу, груши – дома у меня два дерева растут, вот и угощаю. Давеча две веточки с них притащил, приращивать стал. Может получится, они приживутся и будет у моего любого сад во дворе. В жару в тени прятаться, плодами сочными лакомиться. Он хоть и не говорит, но я подмечаю, что нравится сероглазому, а что нет. Вот, например, молоко он жалует, а сыр не ест – не любит.. узнал я его за это время получше – когда встает, когда ложится, как травы сушит. Крышу ему подлатал, чтобы мог под стрехой пучки развешивать на сушку и зимой хранить. Погребок под соленья любимые выкопал, пол поправил и печь переложил – дед печник был, обучил ремеслу своему. Иногда меня даже на чай звали. Мы тогда сидели тихо у окна, на звезды глядели. Я сласти носил – оказалось, травник наш тот еще сладкоежка. А особо ему медовые пряники по сердцу пришлись. Я, как узнал, целый мешок притащил с ярмарки и вручил парню. Тот тогда улыбнулся мне ласково, к груди мешок прижал и шепнул тихо так, что еле слышно было. – Спасибо, Деян.. У меня тогда и сердце зашлось, забухало, и румянец на смуглые щеки кинулся. Только и хватило сил на улыбку и вежливое «пожалуйста». Ивор не обиделся, только рассмеялся, почти как в первую нашу встречу, и позвал на чай. С пряниками. Правда, бабы на меня коситься стали. За спиной судачат, будто я травника сманиваю, девок в невестах оставить хочу. Сам не смотрю, под венец не зову и Ивору не даю. Да вот только не понять им, какие у меня к нему чувства. Все думают-гадают, отчего хожу каждый день к домику на отшибе. Я же.. Не могу я на девушек смотреть, только на него гляжу. А они за свое. Нечистым вот недавно назвали. До того дошло, что мужиков подбивать на драку стали. Я, дурья башка, внимание не обратил вовремя, а надо было. Добились таки женщины своего – взялись за меня мужики. Затащили в лес и давай «допрашивать», что у нас с Ивором да как. Почему тот свататься ни к кому не идет, хотя самая пора невесту выбрать. По себе судят, ясное дело, им же, как только те два года с совершеннолетия отгуляли, невест нашли. Вот и они хотят дочерей пораньше пристроить. Меня не слушают – как же, холостой, один живет, что он о жизни знает? А я знаю, только кто мне даст сказать? У нас как – сначала свадьба, а потом «стерпится-слюбится». Я пытался вразумить, мирно поговорить – не вышло. Вырваться никак – привязали, гады. Всей гурьбой на меня накинулись, сукины дети. Я уже с жизнью стал прощаться, как слышу голос звонкий кричит. – Стойте! Остановитесь, кому говорят! Мужики застыли, головы повернули – стоит мое солнышко, лучик мой ясный, руки в боки упер и взглядом стальным сборище это окидывает. У меня сил нет к нему рвануться, только и могу, что шептать, голову вниз опустив, чтобы слез горючих не видел. – Иворушка, соколик, уходи отсюда.. по мою душу они пришли, мне и ответ держать. Уходи, сердце мое, радость моя, уходи! По сю пору не пойму, как услышал, как понял он меня, но не ушел. Не ушел, не бросил, как я просил, нет. На шею мне кинулся, прижался, руками тонкими в волосы смоляные мои зарылся, залепетал. – Как уйти, Деян? Как уйти, коли люб ты мне, коли мысли все о тебе? Как оставить того, кем живешь уже год с лишком, как бросить? А я скажу – никак. Не могу, не хочу, Деянушка, люблю тебя, богатырь ты мой.. Мужики переглянулись, сплюнули да и разошлись. Что толку пытаться того женить, кто в штыки против, да еще и любит. С этим у нас строго – влюбленных никто не трогает, так заведено. Потом, конечно, долго вспоминали и извинялись. Я отходчивый, простил сразу, а вот Ивор долго кипятился. За всю весь мне прощение просить пришлось. Не просто просить – ночью вымаливать, целуя свое счастье так, как мечталось, как хотелось. А счастье улыбалось и шептало. – Деян.. Янушка.. сердечко мое.. любый мой.. чуть не потерял тебя.. никогда не оттолкну больше.. И я ему в ответ шепчу. – Иворушек.. солнце ясное.. я и сам тебя никуда не пущу.. P.S: И жили они долго и счастливо. Все у них хорошо было, больше никто их не разлучал, а вся весь их уважала и любила. Ах да, они кота завели и собаку. А кобылке жеребца привели – Деян себе на ярмарке купил.