Навсегда твой, Драко Малфой

Я и бровью не повел. Так, затормозил на секунду, делая вид, что поправляю какие-то бумаги, которые нес в руках, выдохнул и прошел мимо. Скользнул в свой кабинет, захлопнул дверь, запер на замок и привалился к ней спиной — только она одна и осталась твердой под лопатками, а все вокруг плывет, кружится. Когда понял, что чуть отпустило, сгрузил бумаги на стол, плюхнулся в кресло и уставился в одну точку. Нужно бы свет включить, наверное, уже непроглядный октябрьский вечер, как тут работать, хоть глаз выколи... По стенам кабинета танцевали отблески уличной жизни — то фонарь, разрезанный на куски оконной рамой, то автомобильные фары, то вывески магазинов через дорогу. Нужно бы конечно еще и шторы повесить, целый год собираюсь, да никак. Не до того было. Когда в дверь постучали — сначала аккуратно, а через несколько секунд громче и настойчивее, мне пришлось и вскочить на ноги, и включить свет, и даже бросить на себя быстрый взгляд в зеркало. Ужас какой-то. Всклокоченный, глаза ошалевшие, испуганный будто. — Секунду, — крикнул в сторону двери, а сам быстро пробежался по волосам расческой, брызнул в лицо ледяной водой и похлопал себя пару раз по щекам. — Входите. Едва я открыл дверь, она тут же ворвалась внутрь, ни слова не говоря. Встала, насупилась, вот-вот расплачется. Открыла рот, закрыла, снова открыла. — Ну, — пришлось налить воды и сунуть ей в руки стакан. — Привет? — Привет, — сказала она и тут же некрасиво разрыдалась, до красных пятен, соплей и всхлипов. — Давай, — я заметил у нее в руках папку, осторожно вытянул ее из цепких пальцев и открыл, садясь в кресло. Анализы, анализы, снимки, выписки, снова снимки. Заключения врачей. Видно, помотала она его по клиникам знатно, только непонятно, зачем. Когда рак на такой стадии, да еще если и поджелудочная... Его бы в кровать, пусть завершает незавершенное и говорит недосказанное. А они его по больницам. — Что нужно? — наверное, это прозвучало грубее, чем следовало, потому что она глянула на меня раздраженно, икнула и отпила воды, стуча зубами о стеклянный стакан. — Чем я могу помочь? — Мы с ним договорились, — она перебросила длинные волосы за спину, — что это последний раз. Всех обошли, до кого смогли добраться, один ты остался. Я знаю, что вы с ним в школе... — она попыталась найти слова, да не смогла, пожала плечами и всхлипнула. — Но это ведь в школе. — Я, конечно, попытаюсь не проецировать школьную вражду, которая вот уже пятнадцать лет как окончена, на настоящее. Очень попытаюсь. Может, даже случайно не выключу аппарат искусственной вентиляции легких, если вдруг... Она снова зыркнула, но в этот раз улыбнулась, встала и подошла ко мне близко, так что я почувствовал аромат ее духов — что-то сладкое, с легкой горчинкой. Осеннее. Ее ладонь легла мне на плечо, чуть сжала и спряталась в карман ее красной толстовки. — Я почему-то знала, что на тебя можно положиться, — забрала сумку, вернула мне стакан и уже в дверях добавила: — Спасибо, Малфой. Мне не за что было поблагодарить ее в ответ, поэтому я промолчал. *** Наверное, все врачи и вправду циники. У меня сердце зачерствело как-то постепенно, незаметно, по чуть-чуть. Раньше я всегда эмоционально вовлекался и никогда этого не показывал — с пациентами строг и вышколен, а потом, дома, кусал кулак и рыдал в ванной, как девка. Все они чьи-то, кто-то любит их, кого-то они, и я никак не мог понять, как так-то, почему? Ну ясно, что это лотерея, никуда не денешься, но если глобально-то? Была ли в этом какая-то логика мироздания или все учения о том, что плохое случается, чтобы мы потом благодарнее принимали хорошее, просто бред для слабых духом? Рыдал я, рыдал, а потом вдруг перестал. Как-то пришел домой, разулся, бросил на консоль у входа ключи от тачки и подумал — да ебись оно все конем, буду лечить болезни, а не людей. Если вылечить не выйдет, ну что ж, зато это опыт, а он бесценен, в следующий раз буду знать чуть больше. И с тех пор как-то легче стало жить. Однажды только ко мне попала девочка, Натали, ее опухоль отлично отвечала на облучение, она болтала что-то, смеялась, даже смастерила из бумаги лебедя и вручила мне во время обхода. — Это, — сказала, — вам. Вы один, да? — она выразительно глянула на безымянный палец без кольца. — Вот лебедь или навсегда с кем-то, или один. По телевизору рассказывали. И перья у них белые такие, как ваши волосы, доктор. — Спасибо, — я спрятал криво склеенную птицу в нагрудный карман. — Но уж слишком категорично ты рубишь, Натали. Может, этот лебедь еще ждет свою пару. — Но вы же старый, — она понизила голос, чуть подалась вперед и прошептала это, испуганно глядя мне в глаза. Я рассмеялся, заканчивая с осмотром, легонько щелкнул ее по носу и вышел из палаты, насвистывая какую-то прилипчивую мелодию. Лебедя я разместил на рабочем столе, аккуратно пристроил его возле пресс-папье, которое все равно пылилось без дела. А ночью мне позвонили и сказали, что Натали умерла. Внезапная остановка сердца, реанимация была безуспешной. Я задал стандартные вопросы, попросил подготовить бумаги к утру и отключился. Посидел пару минут, невидяще глядя перед собой и пытаясь нашарить тапочки, а потом заорал, что было мочи и на сколько хватило воздуха в легких. Но после этого — никогда больше не срывался. А теперь стоял на пороге его палаты и не решался войти. У меня никак в голове не укладывалось — он, рак, последняя стадия, все это рядом со мной, у меня на глазах. Может, ну его к черту, уволюсь прямо сейчас. Место я себе найду, конечно, много кто переманить пытался, да только вот смогу ли в глаза себе в зеркале смотреть — это вопрос. Из палаты вышла медсестра, странно на меня глянула и отправилась в сторону лабораторий, видимо, он так ее обаял, что она решила сама отнести его анализы, не дожидаясь, когда за ними кого-нибудь пришлют. Надо же, вот это харизма! Раньше я не замечал в ней такого рвения к работе. Войти пришлось, потому что стоять возле двери было уже попросту неприлично. Я сделал вид, что внимательно изучаю карту, поэтому у меня была пара секунд на то, чтобы перевести дух и собраться с мыслями, и когда я поднял глаза от бумаг, буквы в которых плясали и никак не желали складываться в слова, то сразу наткнулся на его взгляд. На секунду я будто попал в какую-то временную воронку, и все случилось снова, все годы ненависти, годы тоски, годы незнания. Я запрещал себе пытаться хоть что-то о нем выяснить. Знал, что женился, детей завел, на этом все. Я и сам был в браке, правда, недолго. Не сошлись характерами. Кому нужен муж, который постоянно пропадает на работе и вдобавок совершенно не способен любить собственную жену? Вот и ей был не нужен. А он смотрел на меня, спокойно и чуть насмешливо, мол, ну давай, сказани чего-нибудь, я же жду. — Добрый вечер, — выдавил я из себя. Он удивленно хмыкнул. — Как самочувствие? — О, — он не сводил с меня настороженных глаз, — хреново, конечно, но терпимо. Я подошел чуть ближе, и мне в глаза тут же бросилась его бледность и круги под глазами. Он и в школе был худым, а теперь совсем тощий. Болезнь берет свое... Мне пришлось схватиться рукой за спинку стула, который сиротливо стоял возле его койки. Одно дело читать приговор на бумаге, а другое — видеть вот так вот, рядом, близко. Даже дышать тяжело стало. — Мы проведем еще пару тестов, посмотрим что и как... — Брось, Малфой, — он скривился, — делай, что нужно. Я здесь не ради себя, а ради жены. Потом, — он махнул рукой, — когда все кончится, она должна будет знать, что сделала все, что могла. Только так она когда-нибудь сможет спокойно жить дальше, понимаешь? — Понимаю, Поттер. Я еще немного постоял, разглядывая его, а потом попрощался и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Сегодня была не моя смена, но я все равно остался. Расстелил дежурный плед на диване в кабинете, улегся на него, достал книгу, но сколько ни пытался прочесть хоть строчку — ничего не получалось. Какие-то непонятные слова, незнакомые, что автор хотел этим сказать? Я не знал. Мне вдруг стало так паршиво. Лежал, думал — да лучше бы это я там... Лучше бы со мной. Меня некому терять, разве что отец всплакнет. А у него жизнь, дети, дом, жена невозможная заноза в заднице. И он сам... Я так долго ненавидел его, что почти забыл — ноги этой ненависти растут из дикой, нерациональной любви. А теперь, увидев его, будто глотнул какого-то зелья воспоминаний. Перед глазами неслись картинки: он отвергает мою дружбу, тем самым задевая мою больную гордость, а потом были годы вражды, . Лет в четырнадцать он засел у меня в сердце болезненной занозой, я только и мог думать — Поттер то, Поттер се. Жалкий неудачник без будущего. Нищий идиот. Ненавижу. Терпеть не могу. А потом как-то увидел его в коридоре школы — он стоял возле окна, из которого лился весенний свет, прямо на него, будто из большого ковша, и весь он был окутан этим светом. Он словно горел. Я заметил его улыбку, рассеянную, осторожную, и сердце залило жидким металлом. Горячо, везде горячо, в груди, в желудке, в голове. Сам не зная, что делаю, я подошел к нему, встал рядом, не отрывая взгляда, и замер. Он повернулся ко мне, вопросительно подняв бровь, но все еще продолжая улыбаться. Я жадно впитывал его, каждую черточку, каждый вдох, его губы, из которых вырывались какие-то слова, но я совершенно не понимал, что он говорит. Руку поднял, хотел коснуться, может, мазнуть кончиками пальцев по руке или по щеке, но вовремя себя одернул. Нужно было сказать привычную колкость, но я не смог. Просто ушел. Мучился весь день, орал в подушку, ругал себя. Все стало очевидно, будто кто-то протер пыль со старого зеркала, и я увидел в нем то, что мне желаннее всего, — глупого Поттера, блаженно улыбающегося солнцу. Я возненавидел его еще сильнее. Не думать об этом не получалось, уснуть тоже, так что я встал, пару раз прошелся туда-сюда по кабинету, а потом плюнул на все и пошел к нему в палату. Он спал, раскинув руки, обняв подушку, может, видел сны... Я бы дорого отдал, чтобы узнать, что ему снилось. Меня все несло и несло по дороге воспоминаний, будто тормоза у машины времени отказали. Помню, как однажды, на шестом курсе, принес его в Больничное крыло, на руках тащил со стадиона, где ему в голову так залепили мячом, что он отрубился. Положил его на койку и встал рядом. Мадам Помфри, школьный врач, принялась причитать и ощупывать его на предмет повреждений, а мне лишь бросила через плечо: — Иди, Малфой, не толпись тут. Я и ушел. А ночью пробрался туда, как вор, и так же стоял смотрел, как он спит, безмятежно, спокойно. Очень хотелось залезть к нему в голову и подсмотреть его сны. Вот и теперь... Но на этот раз я решился сделать то, что не смог тогда, давно. Протянул руку и осторожно убрал непослушную прядь с его горячего лба, чуть задержался так, отсчитав три глухих удара сердца, развернулся и ушел. *** На следующий день я зашел к нему после обхода. У него в палате уже собралась привычная компания, набились, как кильки в банку: Джинни, их дети, Рон, Гермиона и их выводок. Все галдели, наперебой что-то рассказывали, жевали и громко смеялись. Моя мать, будь она жива, непременно сказала бы, что они ведут себя просто вульгарно. Думаю, я был бы с ней согласен. Ужасно. Отвратительно. Я завидовал. Легко было представить себя окруженным такой любовью и вниманием, которых у меня никогда не было. Так уж вышло, не знаю, почему, может, я не умел заводить дружбу, может, не хотел, но факт оставался фактом — никто не станет скакать вокруг меня, если вдруг. По лицу Поттера легко читалось, что ему хреново. Он был бледный, на лбу выступил пот, но он старательно посмеивался над глупостями, которые ему рассказывали, а правой рукой незаметно ото всех сжимал одеяло так, что костяшки пальцев побелели. — Здравствуйте, — я решительно вошел в палату и напустил на себя очень строгий вид, — рад вас видеть... — Малфой, — Рон подскочил ко мне, протянул руку, пришлось пожать ее и вежливо кивнуть. Вот уж у кого память короткая, как у рыбки. Что, забыл, каково было в школе? Как я издевался над тобой, высмеивал, втайне ужасно завидуя всему, что было у тебя? Дружная семья, друзья (один определенный друг, ладно), любовь... Но теперь он крепко жал мне руку и не помнил прошлых обид, а если и помнил, то и вида не показал. Вот это выдержка. Я бы скорее всего просто засветил кулаком в глаз. — Уизли, — я чуть смягчился и улыбнулся, когда все наперебой стали здороваться со мной и перешептываться. — Жаль прерывать вас, но мне нужно отвезти мистера Поттера сделать снимок. — Надолго? — Джинни беспокойно поправила ворот свитера, суетливо прошлась трясущимися пальцами по волосам. — Полчаса. Можете подождать здесь, если хотите. Поттер хотел было встать, но я не позволил. — Лежи, на кровати и повезу, она легкая. Поднял ограничитель и выкатил его в коридор, по пути узнав, какая смотровая не занята. Не знаю, зачем я увез его оттуда, но смотреть, как ему плохо, я не мог. Ему явно нужна была передышка. — Вот, — я закатил кровать в небольшую светлую комнату, заставленную медицинским оборудованием, — наслаждайся тишиной. Через двадцать минут вернусь за тобой. — Что? — он сначала не понял, а потом рассмеялся. — Спас меня, значит? Ты занят? — Бумажки, ничего срочного, так, текучка. — Посиди со мной, одному тоска. Если можешь, конечно. Я пойму... Но я опустился на койку возле другой стены раньше, чем подумал о том, что делаю. — Спасибо, — он устало потер глаза, — мне в целом нормально, но иногда накатывает, хоть вой. — Может, обезболивающие посильнее? — я не должен был такое предлагать без анализов, но ничего не смог с собой поделать. Ему было плохо, и мне хотелось облегчить его боль. — И спать целыми днями? Нет, спасибо. Лучше потерплю. Я им нужен, — он положил руку под голову и уставился в потолок. — Ты когда-нибудь вспоминаешь школу? От такого резкого перехода я немного опешил, но решил сказать, как есть. — Нет. Не самое приятное время в моей жизни, поэтому я старательно и много лет его забывал. — Конечно, я понимаю. А мне вот часто на память приходит всякое. Ты знал, что мы с Джинни чуть не расстались на седьмом курсе, потому что она была уверена, что я в тебя влюблен? — он тихо рассмеялся и закашлялся. Я на автомате встал, налил воды, помог ему приподняться, задевая пальцами голую кожу на его шее, и подержал стакан, пока он пил. — А ты был? — я вопросительно поднял бровь, возвращаясь на свое место, все еще сжимая в руке стакан. Поттер уставился на меня своими глазищами и застыл. Время тянулось горячей патокой, медленно, едва-едва. — Наверное. Я не думал об этом особо. Но если все же подумать, то скорее всего, — он виновато улыбнулся. — Думал только о тебе, — он начал загибать пальцы, — следил за тобой как помешанный, говорил о тебе в восьмидесяти процентах случаев, бесился, когда ты начал встречаться с какой-то девчонкой, а еще замечал, как ты выглядишь. Помню, мне понравилось, когда ты перестал зачесывать волосы, они чуть отросли и падали тебе на лицо. Ты выглядел таким... как в журналах, знаешь? Я кивнул, не сводя с него жадного взгляда. Он загнул пять пальцев, и его ладонь превратилась в кулак, которым он теперь тряс в воздухе в такт словам. Я пытался не думать о том, что он только что сказал. Потом, в одиночестве и тишине, это дерьмо еще догонит меня и даст по голове со всей накопившейся за эти годы силой. — Ну если так посудить, тогда я тоже был в тебя влюблен, — мне отчего-то так легко это говорить, хотя думал, что никогда и ни за что даже не намекну ему на это, даже если представится случай. — Представляешь, из нас могла бы получиться весьма дикая парочка, — он разжал руку и устало опустил ее на одеяло. — Страшно даже подумать о таком, — я дотянулся до его руки, взял за запястье и уставился на часы, считая пульс. Слегка учащен, ничего критичного. Мое же сердце плясало в груди сумасшедшие танцы. Его кожа под моими пальцами, я чувствую, как бьется его сердце, я слышал, что он сказал. Наверное, был влюблен. Не думал об этом. Но парочка получилась бы — как он сказал? — дикая. Грех конечно так шутить, но черт возьми, такими темпами он убьет меня раньше, чем умрет сам. *** Глупо, конечно, но уж как есть: я ждал его все эти годы. Не сидел у окна, нет, но подсознательно ждал. Чего-то не хватало, я смутно ощущал потерю, сердце тянуло, стоило позволить себе на секунду вспомнить. На шестом курсе мы подрались, неистово молотя друг друга кулаками, рыча и выкрикивая проклятия, а потом, в пылу этого боя, он повалил меня, сел сверху и замер. Положил ладонь на холодный камень пола, оперся на нее, чуть наклонился... Мы оба дышали тяжело, сдавленно, жадно глотая воздух, но едва он посмотрел мне в глаза, я вообще забыл, как дышать. Это длилось недолго, может, пару секунд, а потом он вскочил и унесся куда-то пулей, оставив меня лежать и разглядывать высокий потолок. Не думалось ни о чем. Вернувшись к себе, я с порога увидел своё отражение в зеркале — одежда в беспорядке, кое-где порвана, на скуле и губе кровь, наверняка синяки будут — и тихо рассмеялся. Какое идиотство, нарочно не придумаешь. Надеюсь, ему полегчало, потому что мне точно нет. Потом он обходил меня стороной и не реагировал на шутки, которые становились все заковыристее и злее, так мне хотелось привлечь его внимание. Едва завидев меня, он опускал глаза в пол и старался как можно быстрее прошмыгнуть мимо. Трус, думал я тогда, гребаный ты трус, Поттер. Но я тоже был трусом. Мог сказать ему, намекнуть, в конце концов, но мне было до ужаса страшно получить отказ. Пусть лучше вот так, не зная наверняка. Можно надеяться. Можно ждать. И я ждал. Кто-то наверху наверняка подумал, что будет забавно окончить эту историю вот так, в больничных стенах, пропитанных безысходностью. Я уехал ночевать домой, в последний момент запретив себе снова спать на неудобном диване в кабинете. Никому от этого не легче, Поттер там под присмотром, да и мне нужно бы отдохнуть, потому что голова совершенно не соображала. Но едва я лег в постель и попытался провалиться в спасительный сон, как телефон на тумбочке запищал как-то особенно тревожно. — Алло. — Доброй ночи, доктор Малфой. Знаю, что вы не на дежурстве, но вы сами попросили сообщать об изменениях в состоянии мистера Поттера... — Что с ним? — перебил я, вскакивая с постели и на ходу натягивая джинсы. — Затрудненное дыхание, — в трубке продолжали перечислять сухие медицинские термины, но мне уже было не до того. — Еду, — бросил я коротко и отключился. Сел в машину, завел ее, похлопал себя по щекам, чтобы прогнать сонливость, и отправился в больницу. По дороге проклинал каждый светофор, горящий красным, каждую машину, из-за которой приходилось снижать скорость. Мне стало дико страшно: вдруг я приеду, а его уже нет. Что это за абсурдный, не имеющий права на существование мир, в котором не будет Гарри Поттера? Я не стал переодеваться, в чем был, в том и залетел к нему в палату, разве что куртку по пути скинул на стул в коридоре. Свет не горел, и у меня на секунду замерло сердце, но потом я различил абрис его вихрастой головы напротив окна, в которое светила полная луна. Прошел, сел возле него на койку и только тогда выдохнул. — Твою мать, зачем же так пугать? — Ты из дома приехал? — он убрал от лица кислородную маску и коснулся моей руки холодными пальцами. — Все же в порядке, не стоило. — Лучше не бывает, — я сурово глянул на него. — Мне позвонили, сказали, тебе плохо. — Да ерунда, закашлялся и никак не мог остановиться. Может, простудился? — он пожал худыми плечами и прижал к лицу маску. — Наверное, — соврал я, отлично понимая, что дело не в простуде. — Попробуй уснуть, тебе нужен отдых. — Я боюсь засыпать, — тихо признался он. — Точнее, боюсь не проснуться. Все время думаю, все ли я сказал, все ли сделал. Обиднее всего не увидеть, как растут дети. Мы с Джинни дали им имена в честь важных для нас людей, большинства из которых уже нет на этом свете, и мне нравилось думать, что таким образом эти люди живут в моих детях. Я нерационально искал сходства. И даже находил, — Поттер усмехнулся и закашлялся. Я прижал к его лицу маску, не давая продолжить этот странный монолог. — Дыши ровно. И нет ничего плохого в том, чтобы называть детей в чью-то честь. А то, что тебя не будет рядом... Это да, хреново, врать не буду. Но они назовут в твою честь своих детей — так продолжишься и ты. — А как бы ты назвал своего сына? — Джон, — я пожал плечами. — Серьезно? — Ага. Когда твои родители, Люциус и Нарцисса, называют тебя Драко, это не кажется такой уж плохой идеей. Поэтому моего сына звали бы Джон Стивен. — Когда ты перестал быть мудаком? — Поттер явно давно хотел задать этот вопрос, но никак не мог, а сейчас выпалил и замер. — Ну раз мы сегодня такие откровенные... Помнишь историю с пожаром? Поттер кивает. Конечно, все помнят историю с пожаром. Мы с друзьями забрались в заброшенное здание на территории школы, то ли слишком большой сарай, то ли очень маленький дом отшельника, напились там и случайно устроили пожар, в котором погиб мой приятель. Меня, кстати, оттуда вытащил Поттер, буквально за шкирку выволок на воздух, я запомнил его настороженные глаза, которые уставились на меня, едва я пришел в себя. А потом он исчез, мне так и не удалось его поблагодарить и спросить, что он вообще там делал. Сначала был шок, а потом суматоха, куча народа, скорая, пожарные, полиция... — Отец взбесился, поэтому вместо обещанного тура по Европе после экзаменов я отправился работать санитаром в больницу его друга. Такой жизненный урок, мол, смотри, Драко, как хреново бывает, люди болеют, умирают, смотри и запоминай. Сначала я сопротивлялся как мог, отказывался работать, просто не приходил, а если приходил, то отсыпался в закутках. А потом случайно попал в операционную. Так и случилась магия. Так что вместо экономического я подал документы в медицинский. Отец был недоволен, но смирился. Он-то думал, что из меня вообще никакого толку не выйдет. — Мне жаль, — Поттер второй раз за вечер прикоснулся ко мне. — Жаль, что все было так хреново в школе, жаль, что тебе пришлось пройти через все это. Ты, конечно, был козлом, но если так посудить, то и я не лучше. И пока я думал, что на это ответить, он протянул мне руку. Пожимая ее, я усмехнулся. Надо же, дождался спустя двадцать два года. Получил почти все, что хотел. — И мне жаль, — я поднялся, и койка жалобно скрипнула. — Все же поспи. А я посижу там, — я махнул рукой в сторону дивана у противоположной стены. — Зачем ты так со мной носишься? — Поттер устроил голову на подушке и закутался в одеяло. — Работа у меня такая. Спи, иначе завтра не осилишь визит семейства. — О, — он вздохнул. — Я люблю их и несомненно буду очень скучать, когда окажусь в раю, но да, иногда мне хочется оказаться на необитаемом острове. — Шутки твои дурацкие, — помотал я головой. — Да сплю я, сплю. Он и правда скоро уснул. Я следил за показаниями на мониторах, шикнул на медсестру, которая пришла проверить капельницу, и только с рассветом забылся беспокойным сном. Разбудил меня мерный шепот. Кто-то совсем рядом со мной переговаривался. Я прислушался. — Он тут что, всю ночь пробыл? — Ага, — я узнал голос Поттера. — А зачем? — Мне ночью стало чуть хуже. Да не смотри ты так, все в норме, — он закашлялся, перевел дух. — Он приехал и остался. Работа, говорит, такая. — Ну-ну, — Джинни, думаю, это была она, скептически хмыкнула. — Не начинай, пожалуйста. — Хорошо. Мне нужно забрать детей через час. Привезти их? — Можно завтра? Я хотел бы поспать, сил совсем нет. — Конечно, — она смягчилась. — Позвонишь мне, если что? Я сразу приеду, детей завезу Гермионе. Может, тебе чего-то хочется? — Нет, милая, только спать. Звук быстрого поцелуя, шаги, дверь открылась и снова закрылась. Я досчитал до десяти и только тогда поднялся с постели. — Что, разбудили мы тебя? — Поттер выглядел хуже, бледный, щеки впали, глаза стали еще больше. — Джинни ненадолго забежала. — Правильно сделала, — я потянулся и зевнул. — Пойду поработаю, меня, наверное, ищут. — Да, кто-то заходил, но будить тебя не стали, — он лег на бок и охнул. — Болит? — я подскочил к нему, хватая за плечо. — Нет... — Поттер! Я врач, со мной можно без вот этого вот всего. — Болит, — он сдался и закрыл глаза, — сильнее, чем вчера. Слушай, я читал про хосписы, может, туда? Чего я здесь валяюсь, ведь и так все ясно — мне дают только обезболивающее, а после МРТ врач сделал такое лицо, что и заключения не нужно, понятно, что дело дрянь. А это больница, тут лечат. Меня вылечить нельзя. — Не поедешь ты ни в какой хоспис, — жестко оборвал я его. — Ты там был? Видел? — он отрицательно помотал головой. — А я был. Тебе там не место. — Хорошо, — он согласился, и я понял, что его вымотал даже этот разговор. — Просто скажи, дальше будет еще хуже? Намного? — Да, — припечатал я. — Долго? — он глянул на меня так, что сердце сжалось. Я присел перед ним на корточки, аккуратно убрал волосы с его лба и вздохнул. — Нет, недолго. У тебя жидкость в легких, почки отказывают... — Не говори, — он поморщился. — Не хочу ничего этого знать. Слышу и представляю, как гнию изнутри. Он побледнел еще больше. Я поднялся, накрыл его одеялом и ушел в свой кабинет, где совершенно позорно разрыдался, уткнувшись лицом в висящий в шкафу белый халат. Я всегда знал, что нет никакого бога. Потому что какой бог допустил бы такое? Между нами с Поттером было столько всего, а еще больше всего так и не случилось, но я не хотел даже думать о том, что его не станет. Это такой абсурд, совершенно невозможная история, чтобы я был, а он — нет. Чего ради я угробил столько лет на медицинскую школу и практику, зачем не спал ночами, зубрил, по двенадцать часов стоял на операциях, сотни раз озвучивал смертельные диагнозы, отращивал броню, становился лучше, чем когда-либо мог надеяться? Кому все это, если человек, с чьим образом в сердце я живу столько долгих, невыносимо одиноких лет, единственный, достойный спасения, умирает на больничной койке, а я ничем не могу ему помочь? Нет никакого бога. Я зашел к нему через пару часов, ожидая застать его спящим. Но он сидел на кровати, сложив ноги по-турецки, и что-то читал. Я заметил, что пальцы, придерживающие страницы, дрожали. — Ты как? — Пытаюсь читать. Болит жутко, — он даже не поднял головы, — думал, отвлекусь, а никак. — Давай вколю чего посильнее? — я подошел ближе. — Я же говорил, не хочу овощем... — Да, да, помню. А чего хочешь? Поттер, легче не будет. Мне жаль, рад бы тебе соврать, но это нечестно. Легче не станет. Так хоть поспишь. — Какая разница, — он захлопнул книгу и уставился на меня из-под бровей. — Это последние дни, да? — и продолжил, не дожидаясь ответа. — Красивое слово такое — «паллиатив». Пустышка. Я не хочу этого всего, пусть болит, потом... — Никакого потом, — жестко припечатал и заткнулся, видя, как его плечи мелко затряслись, а руками он закрыл лицо. — Все, все. Сел рядом, протянул к нему руки, он поддался, но не сразу. Прильнул ко мне, положил голову на плечо, рубашка вмиг стала мокрой от его слез. Обнял его. Холодный, ужасно холодный и такой худой, каждое ребро можно пересчитать. Меня охватил первобытный ужас. Ничего этого не должно было происходить. — У тебя есть семья, есть люди, которые любят тебя, — я нарочно разделил эти два понятия. — Дай им тебе помочь. Позволь мне помочь. — Да какого черта ты со мной носишься? Отправь меня домой, умру там. — Ты хочешь домой? — Нет, — он глухо застонал мне в плечо, — не хочу, чтобы дети это видели. И Джинни... Не нужно им. Придут завтра, посидят немного, меня хватит на пару часов. Пусть запомнят меня таким. Если на моих похоронах ты вздумаешь рассказать о том, как я позорно рыдал у тебя на груди, я вернусь с того света и не дам тебе спокойно жить. — Я не пойду на твои похороны, — прошептал я ему в затылок. — Ожидаемо, — он отстранился, утер лицо одеялом и склонил голову набок. — Но зря, там же потом фуршет, а Джинни наловчилась просто потрясающе готовить. Многое потеряешь. — Дурак, — против воли улыбнулся и поправил ему капельницу. — Просто не смогу смотреть на это. Много раз был на похоронах, родственники больных настаивали на моем присутствии, вот и ходил. А на твои... Нет уж. Но если тебе очень хочется, я подумаю. — Будь добр, — он кивнул. — И давай, коли мне свое сонное зелье. Сил больше нет, как болит. Я молча вышел в коридор, подозвал медсестру и попросил принести дозу обезболивающего. Она скрылась в недрах кабинета, а я привалился плечом к холодной стене. Хотелось орать, рвать и метать от бессилия. Но я ничего не мог сделать. Нужно держать лицо. Поэтому я забрал шприц, вернулся к Поттеру, поставил укол и наблюдал, как он забывается тяжелым сном. На следующее утро у него в палате снова семейный совет. Джинни сияла, встречая меня улыбкой и объятиями, а я непонимающе озирался по сторонам. — Ему легче, смотри, — она кивнула на Поттера, сидящего на кровати. — Болтает, почти как раньше. Это хорошо? — Конечно, — соврал я и оцепенел. Так всегда — сначала им очень плохо, потом наступает недолгое облегчение, а затем все заканчивается. Но я не сказал об этом. Это было бы слишком жестоко. — Мы скоро уйдем, доктор Питерс сказал, что сейчас ему нужен покой. — Это верно, — мысленно благодарю Питерса. — Мы здесь за ним присматриваем, не переживай. — Просто обещай, что если что, если вдруг... в общем, ты мне позвонишь. Вот мой номер, — она протянула бумажку, на которой были написаны цифры, я забрал ее и спрятал в карман. — Конечно. Ушел в свой кабинет, забылся в работе, за эти дни накопилось много бумажной текучки. Своих несрочных больных я передал другим врачам, поэтому на мне осталось еще трое. Я заходил к ним время от времени, проверял анализы и показатели, менял препараты, отправлял на осмотры. Ничего нового. Делал это на автомате, а в голове держал только Поттера. В дверь постучали, я отозвался громким «войдите», продолжая смотреть в бумаги. — Привет, — Поттер несмело переступил порог моего кабинета и улыбнулся. — Ты с ума сошел? Тебе лежать надо. — Да как-то захотелось прогуляться. Силы появились. Но, чую, это не к добру. — Это вопрос? — я отвел его на диван и положил ему на колени плед, в который он тут же неуклюже завернулся. — Ага. Хочу знать, к чему готовиться. — Да, ничего хорошего в этом нет, Поттер, — он поник и побледнел. — Слушай, Джинни попросила меня позвонить ей, если вдруг чего. Номер дала. — Нет, — он вскочил и схватился за бок. — Не нужно. Мы с ней уже все друг другу сказали, попрощались. Ей не нужно этого видеть. В смерти нет ничего красивого или магического. Пусть она ничего не знает. Сообщите ей потом. — Как скажешь. — Слушай, а если бы ты умирал, ты бы захотел перед кем-нибудь повиниться? Может, признаться в чем-то? — Определенно да. Потому что терять уже нечего. Да и плевать, как человек потом будет с этим жить. Я не узнаю. Но сказать нужно. — Тогда, — он обхватил себя руками, набрал в легкие воздух и выпалил: — Я определенно был в тебя влюблен в школе. Вчера лежал, думал, а что, если бы жизнь повернулась иначе? Глупо, понимаю. У меня прекрасная жена, я люблю ее, дети... Но эта мысль изводила меня. — Если бы все вышло по-другому, я положил бы жизнь на то, чтобы сделать тебя счастливым. — Значит... О, — его лицо озарилось пониманием. — Мне жаль. — Ничего тебе не жаль. Не о чем тут жалеть. У тебя прекрасная жизнь. Может, где-то в параллельной реальности мы с тобой выбираем шторы и спорим про ужин, но в этой все сложилось вот так. — Ты прав. Просто это так нереально. — Возвращайся в постель, — я подошел, протянул ему руку, он взялся за нее и с трудом поднялся. Я проводил его, уложил, укрыл одеялом и хотел было уйти, но он поймал меня за руку, сплел свои пальцы с моими и легко коснулся моего запястья губами. — Может, это все болезнь, уже и до мозга добралась, но я должен сказать. Я помнил тебя все эти годы. Думал о тебе. Мне было приятно думать о тебе, Малфой. — А я о тебе старался не думать, потому что это было слишком. Знал, что у тебя семья. Никогда не позволял себе таких вольностей. — Спасибо, — он отпустил мою руку и закрыл глаза. — Я посплю, хорошо? — Хорошо. Я вернулся в кабинет и до глубокой ночи не поднимал головы от бумаг. *** Нервный стук в дверь раздался в три часа ночи. Я боялся отвечать, будто там, с другой стороны, меня ждет ужасное горе. Если я промолчу, оно подумает, что меня здесь нет, и уйдет. Но стук становился все настойчивее. — Да? — Там мистер Поттер... Зовет вас. Я молча вылетел из кабинета, в два прыжка преодолел половину больничного коридора и оказался в его палате. Рядом с ним столпились медсестры и врачи, но никто ничего не делал. Почему они ничего не делают? Он метался по кровати, стонал, что-то бормотал, но слов было не разобрать. — Всем выйти, — я подошел к Поттеру, положил руку ему на лоб — горячий, огненный просто. Персонал молча повиновался, и я, в чем был, залез к Поттеру, лег рядом и обхватил его руками. Он приоткрыл глаза, в которых я различил искру узнавания. — О, Драко. Драко, Драко, Драко... — он улыбнулся, облизал сухие губы. — Хочу пить. Ты такой холодный. Странно... Всегда был таким горячим, а теперь холодный. — Дурак, — обнял его крепче, уткнулся носом в макушку. — Давай ты не будешь умирать? Я тебя никогда ни о чем не просил, поэтому ты не можешь мне отказать. — Уговорил, — он задышал быстро, тяжело. — Скажи Джинни... Скажи ей, что я умер во сне. Спокойно и мирно. Обещай. — Обещаю. Это была очень простая математика — я готов был нарушить обещание, которое дал ей, украсть его последние минуты, но его я не подведу. Это же он. Поттер. — Представляешь, если я умру и попаду в ту реальность, про которую ты говорил? Где шторы и ужин. — Уверен, я тебя там давно заждался, — из глаз лились слезы, но мне было все равно, никто не увидит, никто не узнает, а Поттер унесет мою тайну с собой в могилу. — Назови меня по имени, — он попросил тихо, еле слышно, но я различил его шепот сквозь шум в ушах. — Гарри. Гарри, Гарри, Гарри... Он больше ничего не сказал. Я чувствовал, что его сердце бьется все медленнее, а дыхание становится поверхностным. Зажмурился и начал считать про себя — один, два, три, четыре... на сто пятнадцати датчики зашлись мерным писком. Нужно было бы отпустить его, потому что на самом деле уже нет никакого «его», но у меня не было на это сил. Я снова начал считать, пообещав себе, что на двадцати встану и уйду. Я так и сделал. Пока кто-то констатировал смерть, кто-то связывался с моргом, а кто-то собирал его вещи, чтобы передать семье, я сидел на полу и ощущал такую пустоту, которой в мире не должно существовать. *** Джинни приехала, едва я позвонил ей. В шесть утра. Примчалась вся в слезах, бросилась мне на грудь, повторяя «как это случилось? Когда?». — В три часа. Во сне. Ему не было больно. — Он ничего не говорил? — она сжала мою ладонь. — Мы говорили с ним вечером. Он рассказывал про детей, про тебя. Сказал, что ему повезло прожить с тобой эти годы. Он очень тебя любит. И ведь почти не соврал. Так, немного умолчал, но ее это не касается. Не смог сказать «любил». Язык не повернулся. — Ты ведь придешь на похороны? Мы так тебе благодарны за все, Гарри говорил, что ты очень ему помогаешь, что ему здесь намного легче. Не представляю, что бы мы делали без тебя, если бы это происходило дома, где дети... — Даже не думай об этом, — перебив, я обнял ее. — Если ты хочешь, чтобы я пришел на похороны, то я, конечно, приду. Ей нужно было выплакаться. Слез еще будет много, но эти, первые, никак нельзя переживать один на один с собой. Я проводил ее до дверей, где уже ждала медсестра, чтобы отвести ее в морг, попрощался и хотел было закрыть дверь, но она не позволила. — Знаешь, Драко... Тебе стоит как-нибудь прийти к нам в гости, потом, когда все уляжется. Хорошо? Я кивнул, она в последний раз улыбнулась мне и ушла. Это странный, совершенно дурацкий мир, в котором нам всем теперь предстояло жить.