In This Darkness, I Have You

В ночи, подобные этой, она превращала подготовку ко сну в свой собственный декаданс. Это был редкий случай, когда она не имела никаких обязательств ни на ночь, ни на следующее утро. Под конец дня в ее голове роилось столько мыслей, столько маленьких и больших разочарований, забот и сожалений. Она не могла вспомнить, когда в последний раз была достаточно безмятежна и беззаботна, чтобы просто заколоть волосы и понежиться в ванне, как делала это прямо сейчас. Она даже использовала маленькие ароматические масляные диффузоры, которые накопила за все эти годы в качестве подарков. Они были не так уж плохи, она определенно чувствовала себя расслабленной. Интегра закрыла глаза, и шум дождя, стучащего по крыше, почти усыпил ее. Но ее вампир уже ждал ее. Она завернулась в полотенце, прежде чем прошла через соседнюю дверь в свою комнату. Волосы у нее на затылке встали дыбом, и на мгновение ей показалось, что это из-за того, что она покинула пар и тепло ванной. Но нет, воздух здесь был тяжелее, а звуки бушующей снаружи бури были приглушены. Она ухмыльнулась. Кое-кто был явно нетерпелив. Ее босые ноги с каждым шагом все глубже и глубже погружались в плюшевый ковер. Она наслаждалась спокойствием тихой, темной спальни, ожидающей ее с мягким шелестом. И только когда вспышка молнии резко озарила комнату, она поняла, что электричество, должно быть, отключилось. Она выудила свечи, которые держала в ящике стола, и принялась их зажигать. Несомненно, Алукард придет в восторг от подходящей для такого случая атмосферы. Бушующая буря и девушка, которую захватят при свечах? Она едва сдержала смех. Он с нетерпением ждал этого целый месяц; она готова была поклясться, что он следит за ее циклами более внимательно, чем она сама. И теперь, без сомнения, он весь в предвкушении. Так что она специально не торопилась. Интегра отложила полотенце и медленно оделась. Ночная сорочка, струящаяся и достаточно кружевная, подходила на эту роль. Она знала, что ему нравится зловещий контраст красного на девственно белом фоне. Хотя он еще ни разу не давал пропасть зазря даже капельке ее крови, так что это была скорее гипотетическая цветовая гамма. Они пришли к этому соглашению чуть больше года назад. Он отпустил какую-то шутку по поводу того, что она позволяет всей этой крови пропадать впустую, месяц за месяцем, пока ее бедному вампиру остается лишь наблюдать. И она посмотрела на него поверх очков, изо всех сил стараясь сохранить невозмутимый вид, когда сказала: «Мы всегда можем это исправить». Одно только выражение его лица того стоило. Она распустила волосы, позволив им рассыпаться по спине. Интегра услышала резкий вдох; в комнате повеяло холодным сквозняком. Она подошла к кровати размеренным, неторопливым шагом. Интегра огляделась вокруг в поисках какого-либо движения или глаз, наблюдающих за ней из тени, но, очевидно, он пока не собирался давать о себе знать. Она осторожно откинула одеяло и устроилась на простынях, тоже белых. Теперь оставалось лишь ждать. Их игры могут приобрести опасный оттенок, да, но тогда они непременно окончатся ничьей. И конечно же, она называет это играми, потому что не может думать о них как о чем-то большем и никогда долго над ними не задумывается. Правила таковы: ему нельзя прокусывать ее кожу, он никогда не должен делать ничего слишком публичного или того, что может поставить под угрозу ее положение, и ничего такого, что архаичные правила вампиризма признают лишением девственности. И конечно же, самое главное — никогда не признавать… что бы это ни было за пределами их свиданий. Она думала, что ей будет трудно сохранять невозмутимое выражение лица, когда он рядом. Смотреть на него, зная, что он слышал каждый ее вздох и становящееся тяжелым дыхание. Делать вид, будто это совершенно ничего не значит. Но в конце концов все оказалось достаточно просто. Она вела себя так же, как и всегда, даже если иногда его взгляд задерживался на ней слишком долго, и даже если иногда казалось, будто он хочет к ней прикоснуться. Краем глаза она заметила мелькнувшую тень, почти неуловимую. Ей было очень любопытно узнать, что же он задумал. Ледяная рука схватила ее за лодыжку и потянула вниз, пока ее голова не коснулась подушки. Пламя свечей заколебалось в унисон, прежде чем не погасло окончательно. Ее глазам не нужно было долго привыкать к темноте, поэтому ей было нетрудно различить теневые руки, поднимающиеся из-под кровати. Она позволила им зажать ее запястья над головой, прикусив губу, чтобы сдержать смех. Да, он явно воспринимает всерьез весь этот спектакль. Интегра наблюдала за тем, как он материализуется у подножия кровати. Матрас прогнулся под его весом, когда он медленно двинулся к ней. Она не могла четко разглядеть его из-за игры света или, возможно, из-за его магии. Она ахнула, почувствовав прикосновение его кожаного костюма к своей коже. Силуэт вскарабкался на нее. Очередная вспышка молнии озарила его лицо, резкие линии ремней и пряжек на костюме. Ее автоматическая реакция на эту форму всегда была призрачным трепетом, отголоском старого страха, хорошо знакомого и извечного. Он нависал над ней, устремив на девушку взгляд своих слишком ярких в столь тусклом свете глаз. Его волосы ниспадали на них обоих. Ей показалось, что из глубины комнаты на нее смотрят еще несколько пар глаз. — Я не ел, как ты и приказала, моя госпожа, — он уткнулся носом ей в шею, что напомнило ей кота, который тычется носом, требуя внимания. Теневая рука, сжимавшая ее лодыжку, лениво скользнула вдоль икры. Теперь на ее животе и бедрах появилось еще больше теневых завитков. Она не обращала на них внимания. — Значит, ждешь угощения? — Только то, что предложит моя госпожа, — он отстранился и приподнялся на локтях, встречаясь с ней взглядом. — Стоит ли мне его ждать? — Отпусти меня. Он ухмыльнулся. Руки, держащие ее запястья, разжались и спустились вниз по предплечьям, пробегаясь по волосам. Ей стало интересно, как это выглядит со стороны. Скорее всего, ужасающе. — Зачем? Может быть, ты хочешь, чтобы за нами наблюдали? Мы всегда можем это устроить, ведь в моем распоряжении тысячи душ. И самая лучшая часть заключается в том, что утром они не скажут об этом ни слова, если только ты сама этого не захочешь. — О, замолчи, — она протянула руку, чтобы коснуться кончиками пальцев его лица. Он и его тени застыли. Было что-то очень приятное в том, что такое простое прикосновение могло заставить его растаять. Его кожа всегда была мягче, чем казалась на первый взгляд. Ей давно уже следовало привыкнуть к этому, и все же каждый раз она ожидала, что та будет твердой, как камень. Она спустилась к его губам, проследила пальцем их форму. Его губы приоткрылись, и она просунула указательный палец ему в рот. Она провела подушечкой пальца по его зубам, осторожно, чтобы не повредить кожу. Интегра надавила на край заостренного клыка, стараясь не вздрогнуть. Алукард зашипел, и она поняла, что порезалась. Он внимательно наблюдал за ней, выжидая. Она убрала руку, и крохотные бусинки крови собрались на кончике ее пальца. Он потянулся было к ней, но она положила свободную руку ему на грудь, останавливая его. Она отталкивала его до тех пор, пока ему не пришлось сесть, откинувшись на пятки. — Я не говорила, что ты можешь пить, — Интегра сама слизала каплю, пробуя на вкус соленое железо. — Ты должен ее заслужить. Голод горел в его глазах, и легкая улыбка заиграла на губах. Казалось, будто воздух был пронизан электричеством. Отдаленный раскат грома заглушил шум дождя, ветер сотрясал окна. — Конечно, — ответил он просто. Руки притянули ее к нему для грубого поцелуя. На один головокружительный момент Интегра повисла в воздухе, удерживаемая одними лишь призрачными руками. Она вцепилась в его тело. Его язык скользнул внутрь ее рта в поисках любых следов крови. Руки запутались в ее волосах, сильно дернув. Она ахнула, выдохнув ему на кожу, которая оказалась намного холоднее, чем обычно. От столь неожиданного холода волосы у нее на затылке встали дыбом. Она отстранилась, чтобы перевести дыхание и собраться с мыслями. Алукард притянул ее к себе на колени; юбка ее сорочки разлилась вокруг них. Он переключился на ее обнаженную шею. В промежутках между поцелуями его зубы едва касались ее кожи. Интегра с усмешкой отметила, что рука, приподнявшая за подбородок ее лицо, действительно оказалась настоящей. — Это тебя я должна винить за отключение электричества? — спросила она. Интегра лениво погладила мягкую кожу его костюма. Она частенько задавалась вопросом, каково это — иметь одежду, которую можно поглотить по своему собственному желанию, эти завитки теней. — Нет ничего необычного в том, что в щитке выбило пробки. — Свою вину ты не отрицаешь. — Бурю, безусловно, вызвал не я. Она засмеялась, и он поцеловал ее в губы. Было что-то слишком мягкое в том, как он прижимал ее к себе и как вздыхал. Слишком уж все это походило на нежность, словно бы он позабыл про их игру. Она попыталась отодвинуться и получше рассмотреть его лицо, но он лишь крепче ее обнял. Позже наверняка останется синяк, но опять же, они оба никогда не отличались особой мягкостью. — К чему вся эта театральность, Алукард? — А почему бы и нет? — усмехнулся он ей в кожу. — У меня редко выпадает возможность развлечь свою госпожу, и еще реже — провести с ней всю ночь. Несмотря на слишком уж частые насмешки и глупости, к сожалению, под всей этой бравадой скрывалось нечто похожее на благоговение. Интегра задалась вопросом, насколько же безответственно она поступила, поощрив все это и позволив ему прильнуть к ней подобным образом. — Так значит, это твоя версия шампанского и лепестков роз? — Разве тебе не нравится? — его губы прошлись по ее шее и мочке уха, которую он слегка сжал зубами. — Я и не жалуюсь. — Нервничаешь, Интегра? Потеряла самообладание? — его прохладное дыхание коснулось ее кожи, посылая холодок по спине девушки. — Едва ли, — снова засмеялась она, не будучи уверенной, стоит ли гордиться тем, как просто и естественно прозвучали ее слова, несмотря на чувство стеснения в горле. Но он слишком хорошо ее знал. И вдобавок ко всему у него имелись эти чертовы телепатические способности. Он отстранился, и в его голосе прозвучала нотка беспокойства. — Интегра, скажи, что тебя беспокоит. Между ними воцарилось молчание, пока она обдумывала, что сказать Алукарду и стоит ли вообще это делать. Теневые усики поглаживали ее спину, вероятно, пытаясь принести ей комфорт, но в итоге лишь усиливали страх, поселившийся где-то глубоко внизу живота. — Ты, — тихо сказала она. Ему потребовалось некоторое время, чтобы переварить услышанное. Когда вампир не двигался, его неподвижность была подобна неподвижности камня. Это было настолько правдоподобно, что легко было поверить, будто он больше никогда не сдвинется с места. За столько лет она уже успела к этому привыкнуть, но иногда ее все еще поражала эта странность. — Я приношу свои извинения за то, что расстроил тебя. Могу ли я спросить, в чем же заключаются мои прегрешения? — в его глазах мелькнуло едва уловимое веселье. Она не ответила, и он снова обхватил ее лицо своими ладонями и погладил большим пальцем ее нижнюю губу. — Я далек от того, чтобы намеренно причинять боль моей самой любимой госпоже… — Не говори так — перебила она его. Алукард склонил голову набок. Интегра не стала вдаваться в подробности, но, по-видимому, он и без того все понял. — Тогда не буду, но это все равно ничего не изменит. Она почувствовала еще один укол страха. У нее сдавило грудь, и ей показалось, что в комнате вдруг стало нечем дышать. — Мне все равно, я не хочу этого слышать. — Неужели это настолько неприятно? — сказал он с горечью, но в его глазах мелькнула какая-то странная энергия. — Что я отсчитываю дни не из-за дара крови своей госпожи… а лишь потому, что с нетерпением жду твоих объятий? Что я могу прикоснуться к тебе этими руками, которые разорвали столько плоти и принесли одни лишь разрушения, и при этом ты не содрогнешься от отвращения? Минуло несколько ударов сердца, пока они смотрели друг на друга, подбирая и отбрасывая различные аргументы, в тишине, когда снаружи все еще бушевала буря. Так продолжалось до тех пор, пока его глаза не загорелись еще ярче — кровавый контраст на его бледном лице. Он опустил ее обратно на кровать — она позволила ему это. Тени вновь обвились вокруг ее запястий и вытянули их над головой. — Думаешь, я какое-то там животное? Нет? Значит, я бездумный тип, неспособный на эмоции? — Нет, — она посмотрела на него с бешено колотящимся сердцем. Его прикосновение было холодным, хотя, должно быть, это было сделано намеренно. Ее кожа уже должна была согреть его. Несмотря на исходящий от него ледяной холод, внутри нее разлилось тепло. — Или все дело в том, что я монстр? Что-то такое сладостное, мимолетное и хрупкое, как любовь, должно находиться за пределами моего понимания, — он поцеловал ее грудь. Она все еще чувствовала прохладу его губ, несмотря на разделяющую их тонкую ткань ночной сорочки. Он спустился вниз к острому выступу ее бедра, прокладывая дорожку из поцелуев. — Не говори о любви, — она попыталась вырваться, но он не ослабил хватку. Стук ее сердца раздавался в ушах. — Если ты испытываешь ко мне чувства, выходящие за пределы простой привязанности, за пределы простого вожделения, то это просто потому, что тебя научили любить свои оковы и любить своего тюремщика — кем бы он ни был. — Возможно. Это не маловероятно, но разве это имеет значение? — она вздрогнула, когда его глаза снова оказались на одном уровне с ее глазами. Он выглядел таким искренним. Его руки скользнули вниз по ее ключице к кружевному вырезу сорочки, проворно расстегивая пуговицы. — Конечно, это имеет значение, — сказала она, затаив дыхание. Еще больше теней скользнуло по ее ногам. Она подавила стон при первом же прикосновении одной из них, бегущей вверх и вниз по ее бедрам. Интегра не была уверена, о чем он говорил на этот раз (насколько все это реально, в какие игры он играет?), но возражать не стала. — Если так, то почему бы тебе не отослать меня отсюда? — сказал он преднамеренно медленно. Холодное прикосновение теней скользнуло еще выше, прямо между ее ног. На ней не было трусиков. — Остановить меня. Интегра прикусила губу и тихонько застонала, но больше ничего не сказала, поэтому он притянул ее еще ближе и прижался губами к основанию шеи, туда, где бился ее пульс. Она выгнула спину и прижалась к нему. — Откажись от меня, как от дурной привычки. Ну же. Попытайся. Тени продолжали поглаживать ее в дразнящем ритме. Она уже была мокрой, как от возбуждения, так и от крови. Это было ошеломляюще, так много рук и теней, и его кожаный костюм, и его поцелуи, скользящие по ее коже. Она пошевелила своими скованными руками, сомкнув пальцы вокруг не совсем твердой субстанции собственных уз, словно бы погрузив их в прохладную воду. — Скажи, что я тебе противен, — он обхватил ладонями ее обнаженную грудь и провел языком по заостренному соску. Тени дразнили ее все так же медленно, обводя ее складки. Вскоре одна из его рук присоединилась к их ласкам, отыскав ее клитор. Он все еще придерживался неторопливого темпа. Слишком медленного. — Скажи это. Она зашипела, когда он просунул в нее палец, а затем еще один. Ее бедра приподнялись навстречу его толчкам. Она больше не пыталась сдерживать стоны. Давление неуклонно нарастало. Интегра вздрагивала и дрожала вокруг его пальцев, вытягиваясь в струнку. — Скажи мне, моя госпожа, как тебе противно даже думать обо мне. Интегра, скажи мне. А затем он остановился, оставляя ее неудовлетворенной. Лишившись его прикосновения, она не смогла сдержать тихий возглас негодования. — Что, нечего сказать? — вспышка молнии осветила его лицо. Он облизывал свои пальцы, покрытые ее кровью. В серебристом свете молнии он казался черным пятном. Ей должно было быть противно, но… выражение его лица. — Я не удостою это ответом, — сказала она не таким резким тоном, как ей бы того хотелось. Ее дыхание было рваным. — О? — он сделал паузу, и она поняла, что его настроение вновь переменилось. — Тогда… скажи, что хочешь меня. Она криво улыбнулась. — Иначе ты не оказался бы в моей постели, — в наступившей тишине она прибавила: — Конечно, я хочу тебя, — несмотря ни на что, это прозвучало как стон. Алукард коснулся губами ее щеки. Он испустил долгий дрожащий вздох. — Эти слова так легко слетают с твоих губ. Но тогда, может быть, ты позволишь мне услышать, как ты говоришь о том, что любишь меня? Я не стану возражать против лжи. Интегра напряглась. — Это не так уж сложно сказать, не правда ли? Просто слова, чтобы успокоить своего пса. — Алукард, что это еще за глупости такие? — Да, это глупости, не так ли? Безумие. Упадок. Если страстное желание этого сердца так оскорбляет тебя, то почему бы тебе не вырезать его? Оно редко вспоминает, что нужно биться, но все еще причиняет мне боль. Возьми его, спрячь, уничтожь — мне все равно. Может быть, я обрету покой без этого жалкого органа. Интегра не знала, что ему сказать, ведь для нее это была неизведанная территория. Она намеренно уклонялась от подобных разговоров, и он знал об этом. Алукард сделал паузу, прежде чем разразиться смехом, лишая ее возможности ответить. — Прошел год с тех пор, как ты затащила меня в свою постель — я не говорю уже о том, сколько раз я тебе услужил — и ты лишь сейчас поняла, что я могу испытывать к тебе какие-то чувства? Как проницательно с твоей стороны, моя госпожа. — Мы договорились об обмене, — произнесла она слабо. — Неужели ты действительно считаешь, что я делаю это ради крови? Что я шлюха, которая меняет секс на пропитание? — Нет, я… — Я люблю тебя уже много лет. Они оба вздрогнули, заслышав стук в дверь. Алукарда редко что-либо пугало. Он выглядел ошеломленным. Все эти чернильные завитки, магия, все развеялось, пока не остались лишь они вдвоем. Интегра поспешно высвободилась из-под него и схватила халат, висевший на спинке стула. Ее руки онемели, поэтому она поморщилась, когда к ним прилила кровь. Стук повторился, вежливый, но настойчивый. Она открыла дверь. На пороге оказался выглядящий измотанным Уолтер. — Сэр Интегра, с вами все в порядке? — Да, а что? — несмотря на все усилия, ее голос все равно прозвучал немного хрипловато. Она понадеялась, что Уолтер решит, будто бы это из-за того, что она только что проснулась. — Боюсь, что у нас пропало электричество около получаса назад. Однако генераторы тоже вышли из строя. Электрики уже принялись за дело, но пока еще неясно, как скоро генераторы запустятся и заработают вновь. Возможно, электроэнергия будет отсутствовать еще какое-то время. Мои извинения, мэм. Она потерла висок. Похоже, Алукард устроил тот еще кавардак. — Нет, нет, все в порядке. Спасибо, Уолтер. Он протянул ей сумку, которую она не сразу заметила. — Фонарики, батарейки, аптечка первой помощи, универсальный нож, несколько энергетических батончиков, фляжка с водой и мобильник для экстренных случаев, полностью заряженный. Я буду рядом, если вам что-нибудь понадобится, а экстренные контакты находятся на быстром наборе. — Уолтер, у нас просто отключилось электричество. — Конечно, мэм, но нужно быть готовым ко всему. Хотите, я принесу вам чего-нибудь еще? Еда в сумке просто так, на всякий случай, ведь у нас все еще есть дровяная печь на кухне. Может быть, мне приготовить вам чай? Или чего-нибудь поесть… — В этом нет необходимости, — сказала она, сразу же почувствовав себя виноватой за то, что перебила его. — Уверена, у тебя есть дела поважнее. Я смогу о себе позаботиться до конца ночи. — Да, но если вам что-нибудь понадобится… — Я дам тебе знать, — она выдавила из себя небольшую улыбку в ответ на его беспокойство. Это было очень мило с его стороны, но он выбрал неподходящее время. — Спокойной ночи, — решительно сказала она и закрыла дверь, прежде чем он успел хоть что-нибудь ответить. Она лениво размышляла, спит ли Уолтер вообще, ведь он всегда суетится над тем или иным делом. Интегра опустила взгляд на сумку судного дня. Сколько же эта штука весит? Да ею, наверное, можно кого-нибудь прибить. Она осторожно поставила ее у двери. — Что это? — спросил Алукард, все еще выглядя достаточно ошеломленным. Она предположила, что он, вероятно, не слышал ее небольшого разговора с Уолтером. Хорошо еще, что он сейчас довольно рассеянный, ведь когда он в одном из своих настроений (в котором он явно пребывал сегодня ночью), то всегда вызывает неприятности. Она подозревала, что если бы он действительно обратил внимание, то тогда, скорее всего, каким-то образом выдал бы свое присутствие в ее комнате, просто чтобы вывести ее из себя. Или Уолтера. Все, что ему нужно было сделать, так это просто подойти к двери. — Кажется, Уолтер решил, будто бы я собираюсь разбить здесь лагерь на неделю, — сухо сказала она. — Похоже, ты наделал много шума. — Да? — он стоял у подножья кровати с почти что нервным видом. В какой-то момент он вернулся к своей обычной форме, отметила Интегра с легким разочарованием. Красный цвет его пальто не казался таким ослепительным в темноте. — Ну вот правда, тебе обязательно было поджаривать лампочки и генератор? — она потерла ноющие запястья. — Нет, — рассеянно ответил он. — Я же сказал, что не делал этого. Ее брови взлетели почти до роста линии волос. — Правда? Что ж, это… тревожит. А я-то думала, что ты просто строишь из себя скромника. Она поплотнее запахнула халат и подошла к окну. Снаружи все еще бушевала сильная буря. Несомненно, на этой территории случится какое-нибудь наводнение. — Интегра… Она оглянулась на него, но он не стал продолжать. — Да? — Ты хочешь, чтобы я ушел? — Нет, если только ты сам этого не хочешь. — Нет. — Иди сюда, — она протянула руку и вздрогнула, когда его пальцы в перчатках чуть ли не сразу же сомкнулись вокруг ее руки. Он, должно быть, стоял прямо позади нее; она не заметила его приближения. Он поднес ее руку к своим губам и поцеловал ладонь. Его кожа все еще была прохладной, но уже не настолько обжигающей. — Прости меня, — прошептал он. — Тебе незачем извиняться, — она старалась говорить беззаботным тоном, но ей это не очень хорошо удавалось. Он обнял ее другой рукой за талию и прижал к себе. — Моя госпожа, я приму все, что ты мне дашь, и мне всегда будет хотеться большего. Такова моя природа. Но это не значит, что ты должна обращать на это внимание. На этот мой бред сумасшедшего. — О, я знаю. Он усмехнулся. — Стоит ли мне обижаться на то, как быстро ты со мной согласилась? — он помог ей сесть на край кровати, а сам опустился перед ней на колени. Он снова поцеловал ее ладонь, прижав ее к своей щеке. — Давай лучше забудем этот мой всплеск эмоций. Ладно? Кажется, я заслужил свою еду. Она улыбнулась, хотя улыбка эта была вынужденной. Было бы так легко притвориться, что ничего не произошло, гораздо легче, чем распутывать все то, что он только что положил к ее ногам. Но это было бы безответственно. — Алукард, — начала она и тут же замолчала, издав стон, когда он приподнял ее ногу, поднимаясь поцелуями от лодыжки к голени. Его длинный язык скользнул по внутренней стороне ее колена, посылая по всему телу разряды электрического тока. — Давай не будем сейчас говорить об этом, — он откинул подол ее сорочки и поцеловал мягкую плоть бедра. Он явно отвлекал ее. И она знала, что должна была возразить, но в этот момент сердиться на него было довольно сложно. Наконец он прижал к ней свой рот, и она ахнула, дернув бедрами при столь скорой и внезапной стимуляции ее чувствительной кожи. Его язык скользнул по ее губам, дразня ее. Он всегда дразнил. Крови было так мало, но она уже чувствовала, как он оживляется. Было что-то такое в том, как он обнимал ее, как вздыхал. Просто глядя на него (что само по себе являлось непристойным наслаждением), она чувствовала некую живость, которую, как она знала, никогда не сможет объяснить. Он скользнул языком внутрь нее, и она тихонько всхлипнула, зарываясь пальцами в его волосы. Однако вскоре она оставила попытки дать этому название. Она утратила способность мыслить связно, крепко зажмурив глаза и потерявшись в ощущениях, когда ее захлестнула волна наслаждения. Но он не остановился даже после того, как она достигла своего апогея. Его ласки теперь уже были сосредоточены на том, чтобы поглотить ее кровь, а не на том, чтобы доставить ей удовольствие. Это было странное ощущение, к которому она так и не смогла полностью привыкнуть, будучи едой. И все же каждое прикосновение его языка вызывало у нее судорожную дрожь, пока, наконец, ей не пришлось оттолкнуть его. Он издал разочарованный звук, довольствуясь тем, что начал покрывать поцелуями ее ногу. Она тихо посмеялась над его реакцией и вяло потянулась, растянувшись на кровати. Она чувствовала приятную слабость и усталость. Некоторое время они оба молчали. Интегра позволила своим мыслям вернуться к предыдущей теме. Она могла бы и получше справиться. Ей действительно не следовало отвлекаться. Матрас прогнулся под его весом. Он оказался рядом с ней, касаясь ее лица и волос, пока она наконец не открыла глаза и не посмотрела на него. Хоть он и пытался это скрыть, но было нетрудно распознать нервозность за его якобы легкими ласками. Должно быть, он почувствовал, что ее настроение упало. И вновь на его лице появился тот самый взгляд, которым он изучал ее, пытаясь понять, расстроил ли он ее и если да, то насколько сильно. Она одарила его усталой улыбкой и села. — Успокойся. Я вовсе не сержусь. Он выглядел искренне растерянным. — Тогда в чем же дело? — Ты не сделал ничего плохого, — начала она. Он вздохнул, мгновенно поняв, куда она клонит. — Интегра, пожалуйста, давай просто забудем об этом. — Я не могу, это… это слишком много, — она перегнулась через него и взяла со столика сигары. Его дыхание приостановилось. Она не хотела это обсуждать, но они ведь должны, не так ли? — Та еще неразбериха. Она не знала, как и когда он до нее добрался, но как только она выпрямилась, он уже ждал ее с зажигалкой наготове. Он наклонил голову и вдруг застенчиво улыбнулся. Несмотря на свои противоречивые чувства, она оценила его манеру двигаться. Так плавно и извилисто. Будь кто другой на его месте — это выглядело бы нервирующе; она смутно помнила, что поначалу это выбивало ее из колеи. Именно он выбивал ее из колеи в первую очередь, и все то, что было с ним связано. — Только не говори, что тебе это не нравится, — сказал он. Она так и знала, что его голос изменится, что станет низким и томным, чтобы снова отвлечь ее, что, конечно же, сработало. С таким голосом он может играть на ней, как на музыкальном инструменте. — Не нравится что? — ответила она, потому что он явно ждал ее вопроса. — Что каждую ночь, как только заходит солнце, если не раньше, я падаю перед тобой на колени, и ты — весь мой мир, — он наклонился ближе, его губы коснулись ее уха, когда он говорил. Его тело теснило ее к изголовью кровати. Ее сердце пропустило удар. — Что мое внимание всецело принадлежит тебе и только тебе. Зови это преданностью, зови это верностью, зови это любовью. Разве это имеет значение? Для твоего верного слуги просто не может быть ничего и никого другого. И ты всегда это знала. Это уже наполовину ничья. Так скажи мне, Интегра, что изменилось? Она закатила глаза с ласковым выражением лица. Он не ошибся, и это тревожило ее больше всего. — Ты слишком много болтаешь. — И это тебе тоже нравится, — он взял у нее сигару и поднес к своим губам, выдыхая ей в лицо струйку дыма. Она удивленно подняла брови. — Ты сегодня слишком уж дерзкий, тебе так не кажется? Алукард лишь усмехнулся и вернул ей сигару. Он сознательно и намеренно убеждал ее вернуться к их обычной манере поведения. Она хотела забыть обо всем этом и подыграть ему. Действительно хотела. Но тогда это станет привычным делом. Когда он волновался, когда не был в чем-то уверен, то пытался поддразнить или соблазнить ее. Она со вздохом отмахнулась от предложенной ей сигары, внезапно потеряв к ней всякий вкус. Сигара мгновенно пропала. Должно быть, Алукард просто заставил ее исчезнуть. Пустая трата хорошего табака, ну да ладно. Она достанет еще. — Ничего не изменилось, — настаивал он. — Ты прав. — Хочешь, чтобы я стал умолять? Я с удовольствием это сделаю. Мне взывать к твоей доброте или к твоему тщеславию? Моя самая милая, самая красивая, самая соблазнительная госпожа. Смилуйся над этим негодяем, которого ты зовешь своим. — Я серьезно. — Как и я, — сказал он. На его лице все еще ясно читалось желание. Она остановила его прежде, чем он успел снова поцеловать ее. Они никогда не обсуждали свои отношения. Были правила, и он им следовал, а в перерывах между свиданиями они делали вид, будто бы между ними вообще ничего не было. — Я… не думаю, что мы можем продолжать в том же духе. — Прошу, — сказал он мучительно искренне, поглаживая ее по щеке. — Если ты устала от меня или не можешь простить мое сегодняшнее поведение, выходящее за рамки дозволенного, то все в порядке… — Здесь нечего прощать, — сказала она твердо. Он грустно улыбнулся, внезапно показавшись ей до странности хрупким. Это казалось таким парадоксальным. — Если это так, то я пойму, — продолжил он, словно бы она его не перебивала. — Я не стану спорить. Но если дело во мне… Если это ради меня, то подумай хорошенько. Я любил тебя раньше, люблю и сейчас, и буду любить даже после всего этого. Независимо от обстоятельств. Ничего не изменилось, и ничего не нужно менять. Я просто погорячился. Было так странно находиться рядом с ним, когда он шепчет ей слова любви. Он еще никогда не был с ней так откровенен, а теперь еще и смотрел на нее так искренне. И он был прекрасен; лунный свет струился по его щеке. Ей было больно смотреть на него, но она не могла оторвать от него взгляд. — Я твоя госпожа, а ты мой слуга. Мы не должны были переступать эти границы, — сказала она с холодным оттенком в голосе. — Прошу, — повторил он тихо. И она с ужасом поняла, что должна хоть что-то к нему чувствовать, потому что в этот момент у нее защемило сердце. Это была ложь. Она всегда знала, что заботится о нем, хотя не особенно задумывалась над тем, насколько далеко простирается это чувство. Как бы то ни было, она хотела успокоить его, забыть весь этот разговор. Она могла бы полюбить его, если бы они были другими людьми, или, по крайней мере, спокойно признали бы это. Ей захотелось вернуть поцелуем его ленивую улыбку. Она ничего не сделала. Он вздохнул, хотя и не выглядел удивленным. — Так значит, я свободен? — сказал он с насмешливой формальностью. В его тоне слышалась боль. Она быстро перевела взгляд на потолок, смаргивая злые слезы. — Интегра? — сказал он потрясенно. — Ты что… плачешь? Она вытерла щеки, игнорируя его немедленно хлынувший поток извинений. — Не трать на меня слезы, — сказал он возмущенным тоном. Он поднял ее на руки, и она возненавидела себя за то, что это действительно принесло ей утешение. Она отстранилась, чтобы посмотреть на него. — Было бы лучше, если бы мы провели эту ночь в одиночестве. — Я все испортил, не так ли? Она открыла рот, чтобы прогнать его, чтобы сказать ему, что все это нелепо, но вместо этого наружу вырвалось: — Я не хочу, чтобы ты любил меня. Даже когда она произнесла эти слова вслух, они прозвучали так абсурдно. В этот момент она почувствовала себя юной, наивной и уязвимой. — Ты можешь приказать мне не делать этого. Ее глаза слегка расширились. Мысль о том, что она может вот так вот им манипулировать, ужасала, но и интриговала тоже. Это был чисто клинический интерес, холодное любопытство. — А это сработает? Его ответный смех был кратким и прерывистым. Это было больше похоже на всхлип. — Я не знаю, почему бы тебе не попробовать? Наложи печати на мое сердце, посмотрим, что с ним станется. Обдумав эту мысль, она вдруг почувствовала себя ужасно. И хотя это было иррационально и безвкусно, но она поцеловала его грудь и опустила на нее голову. Она скорее почувствовала, чем услышала, как он снова пробормотал ее имя, на сей раз вопросительно. Когда она не ответила, он осторожно обнял ее за талию. — Ты должен уйти, — наконец сказала она, хотя и не предприняла попытки отстраниться. — Должен, — согласился он, но лишь крепче прижал ее к себе. Они оставались в таком положении еще некоторое время и она, должно быть, задремала, потому что когда открыла глаза, то обнаружила, что лежит у него на груди. Она лежала на нем, испытывая какое-то странное чувство. Она не могла сказать наверняка, но что-то в нем ее тревожило. Она подняла на него взгляд и впервые почувствовала, как он дышит. Его глаза, смотрящие на нее, были очень красными. Буря снаружи утихла. — Кажется, я задремала, — хрипло сказала она. — Я знаю, — он прочистил горло. — Я не хотел тебя будить. Она прикусила губу. Одиночество казалось ей невыносимым. Он улыбнулся все той же грустной улыбкой. — Ты можешь попросить меня остаться, если хочешь. — Прекрати читать мои мысли. — Мне и не нужно было. Она закрыла глаза. — Пожалуйста, останься со мной. — До тех пор, пока ты этого хочешь.