Четыре

Рико хочет дух из него вышибить. Улыбку разорвать и разбить эти ухмыляющиеся губы. Это почти похоже на сожаление и тут же — на разгорающийся азарт. Сильнее желания подавить того, кто зовётся братом, только необходимость размазать Миниярда по стене. Чтобы ни отскребли, ни собрали. Чтобы на воротах стоял послушной тенью, с пульсирующим в глазах страхом — Рико любит повиновение. Едва ли больше, чем то, как натягивает поводок, выдавливая драгоценный кислород из чужих трахей. Но глаза Эндрю смеются над ним. Над его бессилием. Рико ненавидит ощущать бессилие, да только в стене Эндрю Миниярда нет ни единого скола — он плотно закрыт неуязвимостью своей вечной обдолбанности. Той, в которой ему все моря по лодыжку, да и испил он будто соли из мёртвых вод. Кевин как-то вскользь упоминает о синдроме отмены, и Рико жаждет увидеть эту агонию своими глазами — чистейшее отторжение в дрожащих пальцах, выблеванной желчи и скорчившегося тела. Он забирает у Эндрю все таблетки, лишь бы только увидеть. Лишь бы сломать. Он всё его прошлое препарирует, находя трещины в каждой травмирующей главе, но только — в прошлом. Эндрю из настоящего, Эндрю перед ним, на пике своей ломаной изломанности, оголяет алые дёсны в улыбке, пока дрожат, кажется, даже губы, и цедит: — Два варианта. Или таблетки, или твой глаз. И в его пальцах сверкает танцующая сталь. Рико, блять, ему шею свернуть хочет, а потом нацепить на неё ошейник. — Я всё равно тебя сломаю. Он улыбается, говоря это, принося клятву неведомо кому, пока внутри клокочет бешенство — разгорается жаровнями. Теми, где раскаляют металл, чтобы заклеймить ещё одного — того, кого Рико считает своей собственностью. Со всеми потрохами. Да только вот сколько бы ни бурлило это бешенство — безумное и голодное до просьб о милосердии, мольбы никогда не слетят с этих губ. Сильнее этой непокорности раздражает только то, как Кевин на него смотрит. Как на свет в ебанном окошке, хотя в червоточине глаз Миниярда — тьма полая. И нет в Иверморе окон. А свет — алее алого.

***

Одним днём Эндрю позволяет зажать себя у стены, и это рвёт Рико тормоза. Этот мудак ему позволяет. Пренебрежение — равнодушное и колючее — сквозит в его приподнятых бровях, в каждом ебанном взмахе ресниц. Никто и никогда так Рико не бесил. — Птичий король, — Эндрю так его назвал однажды, игнорируя всякий ужас в глазах Второго и страх в нервной дрожи Третьего. И продолжает. Рико жаждет поставить четвёрку на эту скулу. И Эндрю это знает. Как и то, что утоление жажды — лишь вопрос времени. Но Эндрю насрать. Эндрю насрать, даже когда клюшка почти бьёт его по шее, с явным намерением позвонки перебить или снести голову со всем накопленным на то гневом. Он удар блокирует с оглушительным треском древка. Не делая одолжений. Безынтересно. Рико скрипит зубами, ощущая горечь бессилия на языке: никто не смеет его игнорировать. Даже в пустоте коридоров, в отсутствии взглядов и шепотков. Никто не смеет. Не этот выскочка без роду и племени, без имени и власти, а с одним лишь просираемым с каждой таблеткой талантом. — У всех есть слабости, — говорит Рико, давя на него, но не прикасаясь. Эндрю голову откидывает на стену, чтобы получше разглядеть его глаза. — Дам пять баксов, пташенька, если найдёшь мою, — ухмыляется нахально. Настолько, что у Рико волоски на загривке приподнимаются. — А ещё шепни своему дяде, — продолжает Эндрю, — что он может переломать мне все кости. Или. Он щёлкает пальцами, губы жмёт задумчиво. — Пусть отрубит мне ноги. Может, тогда я окажусь перед ним на коленях, — он подаётся вперёд, оголяясь леденящей яростью, граничащей с иррациональным весельем. — Что скажешь? Или попытаешься поступить со мной, как с беднягой Моро? Давай, посмотрим, как долго твои псы будут собирать зубы. Пальцы Рико тянутся к его волосам. Чтобы сжать, натянуть и ударить о стену. Раз, второй, третий. Пусть мозгами размажет по идеально ровной поверхности. Эндрю оскаливается. Пена, как ни странно, не скапливается в углах губ. — Не строй из себя такого всесильного, — Рико же почти нараспев говорит, деланно смягчаясь. С тем же пренебрежением, словно бы Эндрю вдруг из объекта его голода превратился в кусок дерьма на подошве дорогих кроссовок. — У тебя есть слабые места. У них даже есть имена. — О. Эндрю произносит это так, округляя губы, словно естествоиспытатель, наблюдающий за прыжком пантеры. О. — Ты можешь, конечно, надавить, пока не станет больно. Можешь притащить их сюда, заставить моё сердце обливаться кровью, а меня самого — брызгать слюной, — Эндрю упирается ладонью ему в грудь, но не в немой просьбе отодвинуться. Отодвигая. — Но уясни одну вещь, птенчик. У Рико спирает от бешенства и восторга где-то в горле спазмом, когда они пересекаются взглядами. Эндрю постукивает пальцем по тому месту, где у Рико Мориямы должно биться сердце. И улыбается, почти не маньячно, а с потрясающим осознанием происходящего. — Мне нечего терять. Рико слышит слова за этой ширмой, в расширенных зрачках их читает. «Тебе нечего во мне ломать, какая жалость» Эндрю обходит его, не задевая плечом. Всё в том же пренебрежении, где намеренный удар — величайшая честь его интереса. Рико думает о том, что ночью его на лоскуты изрежет. И сжимает челюсти, кажется, до хруста, когда Эндрю вдруг оборачивается. И, чёрт его подери, улыбается. «Я уничтожу тебя» — Всё ещё хочешь нарисовать четвёрку на моей щеке, а, Рико?