Шесть

      — Пять!              — Шесть…              — Пять! И не торгуйся со мной, а то не получишь ни одного!              — Ну Геральт… Черт тебя побери!              — А вот за такое не будет вовсе ничего!              — Прости… Я не буду больше, обещаю! Прошу…              — Пять! Нам в путь завтра…              — Ладно… Только давай уже!              — Уверен?..              — Да, мать твою!              Лютик прогибается, словно кот, в спине. Вертит нетерпеливо голым бледным задом, притираясь теснее к Геральту, что сидит позади него на постели.              — Готов? — Геральт размеренно поглаживает белые полукружия шершавой, грубой ладонью, примеряется, куда нанести удар. И Лютик скулит уже, закусывает губу. Мурашки по всему его телу идут, волоски на загривке и на руках становятся дыбком, даже со стороны видно. Член стоит колом, смазка даже на постель уже капает.              — Да… пожалуйста… — уже и голос пропадает. Хрип один, дикий звериный умоляющий скулеж. Геральт хмыкает, рычит, заносит руку… Свист — и ладонь ударяет звонко по заду Лютика, чтобы вызвать боль, жар в отбитом месте. И наслаждение во всем теле.              — Один… — считает Геральт тихо. Лютик опускает голову ниже, прихватывает зубами край подушки.              — Сильнее… — уже на выдохе, рыча. Геральт покоряется. Замахивается, с большей силой бьет уже, не жалея, напротив.              — Два… — в нем тоже просыпается зверь. Голодный до жестокости.              Лютик выдает какие-то невыносимые звуки, что не глушит даже закушенная им ткань. Хрипы, всхлипы, почти вой. Терзает постель, дрожит весь, будто в лихорадке. Геральт замахивается снова…       

***

      Один…              — Поторапливайся уже! А то ты хуже слизняка тащишься...              Звонкий шлепок по заду барда, прямо по выпяченной и обтянутой новыми дорогими портками ягодице. Лютик застывает у самого входа в таверну, оборачивается. Рот открыт в изумлении, из груди вырывается странный, глубокий музыкальный стон. Зрачки расширяются, почти затапливая чернотой радужку, словно накатило на него небывалое возбуждение.              Геральт смотрит на друга и сам едва удерживается от стона. Что-то странное затмевает разум, морочит, швыряет горячим, грешным в голову. И в пах.              — Геральт?.. — голос барда хриплый, глубокий, доносится, словно через воду.              Геральт тянется рукой к другу, но тут же распахивается дверь, чуть не сметая их с крыльца, на улицу вываливается какой-то пьянчуга, распевающий фальшиво старинную краснолюдскую песню, и морок исчезает.              

***

      Два…              — Ну что? Ну что такого я сделал? Она же сама хотела. А я не мог отказать такой прелестной девушке в поцелуе. Это ты только… сухарь эдакий, давно ни на кого не смотрел…              — Перестань. Когда-нибудь меня не будет рядом, и все кончится плохо!              — Ой, не пугай меня, Геральт! Я прожил уже достаточно лет, чтобы… И вообще, что ты меня воспитываешь? Не имеешь никакого права!              — Мне не надо прав, чтобы говорить тебе умные вещи.              — А они умные? Давно ты стал умным?              — Лютик!              — Что «Лютик?» Ну что ты мне сделаешь? Вот что? Отлупишь?              Он не успевает охнуть, как Геральт спешивается, подхватывает под узцы Лютикового коня, стаскивает самого всадника за ногу на землю, легко, словно он пушинка или котомка с провизией.              Хватает за шиворот, как котенка, встряхивает. Рычит зло. Плюхается на обочину дороги, увлекая свою жертву за собой. Кидает ее поперек своих ног ничком… Лютик даже не сопротивляется особо. Наверное, шокирован всем произошедшим. Лишь мяукает что-то вроде возражений. Но Геральту на них плевать. Он замахивается…              И принимается методично лупить ладонью по заднице барда, словно нашкодившего мальчишку воспитывая. Выговаривая при этом все, что думает. Лютик вяло дрыгается, бурчит что-то…              Вскоре он начинает поскуливать, ерзать и толкаться пахом в ноги ведьмака. И даже шептать что-то навроде «еще». А потом Геральт чует влажное у себя на ноге. Дергает Лютика наверх за ворот курточки, заставляя подняться, встать на колени… На штанах барда мокрое пятно.              И вновь это отзывается в паху. Жаром, томлением, изнутри поднимаются волны желания. Геральт не может дать им волю. Он молча отшвыривает друга в сторону, словно тот заразен. Ни слова не сказав, птицей влетает в седло. И продолжает путь, оставив поскуливающего, с искусанными губами и красными щеками барда посреди дороги одного.              

***

      Три…              — Что такое? — Геральт смотрит удивленно, как распахивается дверь его комнатенки на постоялом дворе, как Лютик входит в комнату. С кожаным ремешком, которым приторачивает лютню к седлу. Как протягивает его молча, разворачивается, стаскивая с себя портки, прогибается, опирается руками на край постели. И через плечо глядит на Геральта так умоляюще и так развратно, что что-то звериное мгновенно рождается там, глубоко внутри.              Геральт подходит ближе. Зажмуривается, словно давая себе шанс передумать, отступить. Хоть и знает: шанса нет уже. А потом решительно поднимает руку с ремнем и бьет.              Раз. И еще раз. И еще… Бьет — и теряет с каждым ударом все больше разум, вытаскивает на поверхность из самой глубины все темное, что так долго скрывал. Бьет, не жалея, оставляя красные полосы — метки своей злости и… страсти. Похоти. А потом, когда это повизгивающее, стонущее, ревущее золотоволосое, совсем нечеловеческое перед ним начинает биться в экстазе, заливая пол под собой своим семенем, так и не коснувшись себя, шепча в исступлении хрипло его имя, Геральт окончательно отпускает все, решительно высвобождает из штанов член и доводит себя до оргазма несколькими размашистыми привычными движениями уверенной руки. Его сперма полосами ложится поверх алых следов на бледной коже. И он размазывает ее, втирает в эти раны, чтобы стать единым целым с этим существом перед собой, которым является его друг сейчас…              Лютик выпрямляется через время, натягивает штаны, молча, прямо на мокрое тело. Приглаживает волосы. И двигается, опустив плечи и втянув голову, в сторону двери, поджав «хвост», словно побитый во всех смыслах пес.              Геральт ему уйти не дает. Он не может позволить ему уйти сейчас. Хватает поперек талии, рыча, швыряет на постель, падает рядом, стискивает в объятиях, обвивает ногами, руками, закрывает собой. Впивается зубами в тонкую шею, урчит. Словно зверь, поймавший желанную добычу. Лютик лишь со стоном хрипло выдыхает, запрокидывая голову, закрывая глаза…              

***

      — Три! — одновременно с ударом Геральт вставляет в уже призывно сжимающийся анус барда смазанные собственной слюной обильно пальцы. Лютик вскидывается, запрокидывает голову, рычит, дергает задом навстречу руке, насаживаясь на эти пальцы. Геральт на некоторое время прерывает экзекуцию, гладит любовника по бедру, успокаивает, словно порывистое животное. Ищет внутри ту точку, от касаний к которой Лютик всегда совершенно шалеет. Находит, продавливает. Лютик воет, урчит, переминается с ноги на ногу.              — Давай… Еще... — умоляет. Геральт не отказывает.              — Четыре! — очередной удар, и у самого уже больно в паху. Член стоит как каменный. Иногда мажет головкой по бедру или заду Лютика, или по руке самого ведьмака, когда он подается в момент удара вперед. Перед глазами цветные пятна. Размытый фокус лишь на белых — нет, уже ало-красных с синими подтеками — ягодицах.              Геральт замахивается, с оттяжкой наносит последний удар. Сильно. Лютика, видимо, подводят дрожащие руки, он падает грудью на постель, словно сломанная игрушка. Хрипит что-то.              Геральт уже в безумии. Подхватывает покорное, дрожащее за бедра, рывком поднимает обратно, прожимает в пояснице, чуть не ломая. И тут же врывается внутрь, в горячее, в тугое. Не беспокоясь о боли, своей или чужой. А даже напротив, желая ее. И для себя, и для того, кто в его руках сейчас. Кто умоляет о продолжении.              Тут же начинает двигаться. Размеренно, выходя до головки, сразу же толкаясь до упора, ерзает, каждой клеточкой стараясь притереться, слиться воедино. Ласкает спину, ягодицы, бедра. Целует, нагнувшись, лишь мелко дергаясь. Потом хватает за горло, заставляет запрокинуть голову дальше, захрипеть. Чуть ли не душит, яростно втрахивая в постель, выбивая последнее человеческое и из себя, и из того, кого любит…              Кончает. Заполняет своей спермой. Подсовывает руку под живот скулящего зверька — не человека уже — доводит его до финала жадными, грубыми движениями. Размазывает это липкое, влажное, пахнущее их любовью по горячей, мокрой коже. Падает, прижимая собой, закрывая ото всего мира.              Лютик что-то хрипит, пытается сказать, но Геральт целует его в спину, приказывая молчать. Не о чем говорить... Слова тут — только счет. Они уже сказаны. Теперь время для тишины. И покоя.              Поцелуями все ниже. По лопатками, по позвоночнику, каждую выступающую косточку выцеловывая, по пояснице. Потом по заду.              Зализывает, словно волк, урча, раны, что сам же нанес. Лютик вновь начинает дрожать, попискивать что-то. Геральт оскаливает клыки, улыбаясь, с оттяжкой шлепает его еще раз.              — Шесть…              Иногда можно и исполнить желание любовника...