Что могу дать кроме жизни моей

В прихожей Горин сначала запнулся о коврик, потом зацепил рукавом трубку домофона, потом добрых пять минут никак не мог стащить кроссовки. Шума от него было катастрофически много. — Господи, ну проходи уже... Спит же Надя! Мог бы и сразу к себе сегодня, звезда моя. — Да там так получилось просто, Ирина Сергевна. — Тихо. Обувь на полку ставь. — Просто так сегодня получилось, — шепотом повторил Горин; вдохнул полной грудью, ненадолго задержал дыхание и выдохнул, резко и глубоко (бежал что ли от самой тренажерки). — Иваныч схемы свои на полуфинал выкатил... — Хорошо, хорошо, мне это вот все совершенно не интересно, — пришлось его силком развернуть за плечи и подтолкнуть в сторону кухни: благо, хоть не упирался. — Ты давай руки мой и ужинать, еще не ел же, небось, ничего. — А Надя? — Да спит давно твоя Надя, на время-то погляди. Разгоряченный, взбудораженный, нервный, как на иголках, волосы под шапкой слиплись, мокрые после душа — но подчинился в конце концов, и руки помыл, и за стол сел. Даже вилку взял и кусок котлеты в рот отправил. — А уроки? Математика особенно, дроби там всякие. Неравенства. Я ей про неравенства должен был объяснить, в пятницу же контрольная за четверть. Почти нестерпимо хотелось сострить, прямо язык пекло от невысказанных слов, несцеженного яда: ну конечно, кто у них самый дока по школьному курсу математики, как не хоккеист Саша Горин? Известный иркутский специалист по дробям и неравенствам. Преподаватель года. Сначала гонялся по льду за шайбой, потом в такси, потом опять за шайбой по льду — однозначно единственный, кому тут по силам задачки за четвертый класс. Ругаться очень не хотелось. Саша Горин смотрел снизу вверх (пока чай ему наливала) светлыми своими глазищами тревожно, печально и заискивающе, и осаживать его было все равно, что пинать уличного кота. Который ласково мордой в ладонь тычется, чтоб почесали за ухом. Он не отвечал на подначки: может, просто не умел, слишком привык отстаивать свою позицию не словами, а кулаками, а тут было, вроде как, нельзя. Или боялся, что дружба их, хрупкая и шаткая, на первой же ответной колкости моментально закончится. И перестанет разгневанная Ирина Сергеевна пускать его за порог квартиры, и не видать ему дочки как своих поломанных ушей вплоть до дочкиного совершеннолетия. — Так ты завтра пораньше приходи, вот перед контрольной все и повторите. — Ага, — и еще две ложки пюре и один кусок котлеты спустя: — Да я не голодный, Ирина Сергевна. Но все очень вкусно. У вас всегда очень вкусно. Спасибо. «Иваныч» Горинский был, конечно, тот еще фрукт, и как человек, и как тренер. «Байкпроммаш» и до него, откровенно говоря, звезд с неба не хватал, телепался из сезона в сезон где-то в середине ВХЛ-Б, но тогда хоть видно было, что вся команда играет, а не один шарахнутый молодой папаша из коньков своих выпрыгивает, лишь бы дочка им гордилась: без Горина годами в плей-офф не выходили, да и теперь половина этих дуболомов с клюшками ему в атаке скорее мешала. По какой-то невероятной тактической глупости. За режимом тренировок своих подопечных Сергей Иванович следил через пень-колоду, за режимом питания не следил вообще. — Оно и видно, — Горин даже эту вполне невинную иронию почему-то воспринял как личный упрек: тут же прекратил жевать, отложил вилку и застенчиво потупился, ну точно девица на смотринах. — Ты вот что, будь добр, доедай в темпе. У нас подкатка завтра в шесть утра начинается, до комиссии три недели, не могу я с тобой тут полночи сидеть. — Посмотреть на нее хоть можно? Я очень тихо, не разбужу. Их знакомство продолжалось уже достаточно долго, чтобы в способности Горина к «очень тихо» не верилось совершенно. С другой стороны, Надя спала как мама: падала головой на подушку и до будильника хоть из пушки у нее над ухом стреляй — не просыпалась. — Тарелку свою очисти для начала, тогда и поговорим. В застиранном коричневом свитере (Господи, сколько ж лет уже исполнилось этому свитеру?) поверх рубашки, в пуховике или в хоккейной защите Горин был еще ничего. В футболке напоминал Кощея. По весне, когда документы на передачу родительских прав на его Надюшку некой Шаталиной И. С. полностью оформили, высох как щепка, на лице словно бы одни только невозможные голубые глазищи и остались. Такая глупая и жестокая женщина оказалась эта И. С. — аж вспоминать неприятно. По Первому начинался хороший английский детектив (уже виденный не единожды, но ведь на то хорошие фильмы и хорошие, что смотреть их можно сколько угодно). На полосатых обоях гостиной танцевали кривые длинные тени, остро не хватало на коленях кого-то пушистого, с хвостом, усами, треугольными ушами. И молчаливого, перед кем можно было бы от души посетовать: чтоб его, этого Горина, будь он каким угодно другим, будь он хоть немного ближе к той характеристике, которую составили на него органы опеки еще в самом начале судебного процесса, больше года назад — насколько проще Шаталиной И. С. сейчас бы жилось и дышалось. — Я очень тихо, — напомнил Горин, уже заглядывая через стекло в комнату Нади. Зашел и правда на цыпочках, зато дверью, прикрывая за собой, громыхнул так, что услышали бы на лестничной площадке. Надо было дать ему минут десять. Потом обязательно проверить, чтоб не уснул прямо на полу, у дочкиной кровати. Сергей Иванович бы так трясся над своим лучшим форвардом: нормально ли ест, удобно ли спит, все ли благополучно в семье. Но Сергей Иванович и как тренер, и как человек был так себе. Мудак, если по-простому. А с мудака что взять? Вот то ли дело заслуженный тренер Российской Федерации, опытный педагог и тонкий психолог Шаталина И. С. (Которая поступила с Сашей Гориным ничуть не лучше). Ни через десять, ни через двадцать минут Горин в коридоре не объявился. Что бы ни нашептал ему в марте еще покрытый тонким и ломким льдом Байкал, что бы они с Надей ни поняли тогда друг о друге, Горина это отбросило на годы назад. Когда в полдень, дожидаясь конца своей «смены», он спал у детской кроватки, прижимаясь виском и заросшей щекой к частой деревянной решетке. — А что вы смотрите, Ирина Сергевна? Сериал какой-нибудь? Интересный? Все хорошее у Горина по жизни получалось исключительно внезапно и в самый неподходящий момент. Или наоборот, в момент настолько подходящий, что совпадение выглядело почти мистическим: вот возник же из ниоткуда на Кубке Льда, в костюме и на коньках, с тренерской аккредитацией на шее, совершенно не готовый катать произвольную программу, но решительный как перед последней битвой. И теперь в гостиной возник как черт из табакерки. Бесшумно. — Очень. Ты, звезда моя, если отцовский долг свой выполнил, топай уже домой. А то ведь не полезут завтра на тренировке полуфинальные схемы в полусонную голову. Темный вечно сутулый силуэт Горина неподвижно застыл в дверном проеме. На кухне тусклым золотистым светом горела лампа вытяжки, вокруг продолжался карнавал синих и фиолетовых теней. Главные герои фильма обнаружили труп в библиотеке. Звук был выключен, на кухне капал неплотно закрытый кран, и молчание вдруг показалось оглушительным и напряженным, как затишье перед бурей. Буря не заставила себя ждать: шагнула ближе, сжала плечи ледяными почему-то ладонями, прижалась к губам обжигающе-горячими на контрасте губами, уколола лицо трехдневной щетиной. — Ты что... Горин, ты что, сдурел, что ли?! — оттолкнуть его не получилось, вцепился как клещ. — Чего надумал-то? По голове сильно приложили, да? — Почти. Вы же этого хотели, Ирина Сергевна. Давно, я просто тогда не понял. — Точно сдурел, — потрясение, шок накатили и схлынули волной, стремительно и без следа. — Руки убери, герой-любовник. Хватка на плечах исчезла, но отступать Горин не торопился. Голову вперед наклонил, упертый, как теленок. Что-то там в этой голове опять поломалось, в юбилейный сто пятидесятый раз за последние десять лет, только вырвалось теперь наружу не истерикой. Или, вернее, новой формой истерики. Бояться его, даже при всем желании, не получалось. Горин был глупый, запутавшийся мальчик — таким в восемь лет бросил фигурное катание, таким в тридцать с хвостиком опустил руки, закрыл папку с самыми положительными отзывами из всех инстанций и произнес громко и четко, на весь зал заседаний районного суда: «Не знаю, может, Ирина Сергевна правильно говорит». — Давайте поженимся. — Эк тебя разбирает... — Или так. Мне, в общем, пофигу. Я просто знаю, что вы... ну, что я обидел вас. То есть, не знаю, скорее чувствую. Что вы обиделись... по-женски. Из-за Риты, наверное, а у меня с ней ничего... — Господи, дай мне терпения. Все, замолчи. Надоел. «Рита» — это он про директоршу своего многострадального «Байкпроммаша» (как же ее полностью? никак не получалось вспомнить). Хитрая была девочка, но недалекая. Вот настолько недалекая, что маленькие хитрости ее даже для Горина, который и сам в плане сообразительности был не то чтобы во лбу семи пядей, оказались шиты белыми нитками. — Поцелуйте меня. — Ну вот еще! Знаешь, что... — Я больше столбом стоять не буду. Я вам обещаю, Ирина Сергевна. Вы же когда-то хотели. Горинские хитрости были всего лишь на миллиметр тоньше. И почему-то делали очень больно. Горинские хитрости были из лучших побуждений: он хотел видеть дочку и хотел каких-то гарантий, что не запретят ее видеть опять в любой момент. Горин Шаталиной И. С. не доверял ни на йоту и имел на это полное право. — Вон пошел. — Ну Ирина Сергевна... И не надо было видеть его лицо, чтобы понять: испугался. Страшно испугался. Мучительно это, наверное: когда единственный мостик к смыслу твоей жизни — добрая воля какой-то недоброй посторонней тетки. Манипулировать, приказывать, ломать — и да, пользовать его как угодно — настолько с этим теперь было просто, что порой, обычно под утро, лежа без сна, спрашивала себя: ты что же, Шаталина, стала уже монстром или еще нет? — Завтра придешь. И пораньше, как договаривались. Надя тебя ждет каждый вечер, сам знаешь. И я не против — пока ты, Горин, своих тараканов ей на голову не стряхиваешь. Горин тяжело сглотнул, выдавил из себя с явным усилием: — Спасибо. — А теперь — чтобы духу твоего не было в моей квартире через пять минут. Губы по-прежнему жгло. И через пять минут, и через тридцать.

***

По магазинам Надя ходить не любила. Стремление нравиться, танцевать на льду в самом красивом платье, ловить завистливые взгляды других девочек и вообще чувствовать себя сказочной принцессой в ней уже было, потребность ухаживать за собой и тщательно, скрупулезно подбирать это самое красивое платье — еще нет. В торговом центре она выдерживала максимум час. Ну вся в папашу своего. Десять лет в одной меховой шапке, единственные теплые ботинки каши просили, вот и бегал круглый год в кроссовках (спасибо хоть, не в одних и тех же: пара на зиму, пара на лето), джинсами его и бомж бы уже побрезговал — но как в мужской отдел заворачивали, так сразу начиналось: «Ирина Сергевна, не надо мне ничего». И ведь получал теперь отнюдь не копейки, на ерунду всякую без проблем хватало. На два абсолютно одинаковых LEGO-замка, например — каждый взрослому человеку по колено: один так и стоял до сих пор в шкафу нераспакованный, запчасти от второго регулярно забивали фильтр пылесоса. Молодой, холостой, опять восходящая звезда спорта — тут не только директорша Риточка да сердобольная Анечка из отдела опеки и попечительства заглядывались. Строй себе личную жизнь не хочу! Но нет. Мало того, что сам как дед восьмидесятилетний в глубоком маразме одевался, так еще и морозиться начинал, если помощь предлагали. — В общем, идите вы оба, — терпение лопнуло окончательно примерно через полчаса беспрерывного двухголосого нытья, а тоскливые взгляды давили на нервы как пресс-машина. — Вон там, в атриуме, карусельки, паровозик катается, снаружи тоже... батут. Сладостями не объедаться, телефоны не выключать. Через час чтоб оба были у главного входа. — Ирина Сергевна, ну вы не злитесь... — Так ты меня и не зли, Горин. Давай, давай, паровозик отходит, слышишь, песенка у него заиграла, — раскаивался паршивец как-то совершенно неискренне, видно, с трудом удерживался, чтобы не рвануть вприпрыжку подальше от салона немецкой обуви. — Надюш, раз уж папа твой себя как капризная пятилетка сегодня ведет, ты за старшую. Приглядывай, чтоб в какую-нибудь поганую историю опять не влез, ни с кем не подрался, ничего не сломал и не орал тут на всю Ивановскую, как он любит. — Хорошо. — Я это, — вдруг очень серьезно начал Горин, но почти сразу сбился. — В общем, не убегу никуда, не волнуйтесь. Честное пионерское. Через час у входа — значит, через час у входа. И, ну... спасибо, что доверяете. То есть, я не заслужил ничем и, вроде как, пытался уже один раз. Так что спасибо. Вот. Положа руку на сердце, пока он сам об этом не заговорил, мысль, что Горин может попытаться снова сбежать, вывезти дочь из страны, что с самого начала совместного (семейного практически) похода в «Сильвер молл» за платьем Наде к школьному утреннику и новогодними подарками он планировал нечто подобное, даже и не закрадывалась в голову. А ведь с Горина бы сталось. Он был мастер наступать на одни и те же грабли и раз, и еще раз, и еще много-много раз. — Ой, все. Ладно. Испортил настроение, теперь не подлизывайся. Ну что ж, доверять, значит доверять. Часа, разумеется, оказалось недостаточно. И ведь себе абсолютно ничего не искала (себя-то нет проблем на шоппинг вытащить, было бы время, а тут же такое событие: оба Гориных в пределах досягаемости от примерочных), и часть магазинов сразу отсеяла по принципу «может, и попадется бриллиант в куче ширпотреба, но очень вряд ли». И все равно: пока платье, пока туфельки, пока размеры уточнить, все ли вывешены или есть еще что-то на складе, пока проверить, хорошо ли швы прострочены (наряд на детский утренник — это на один раз, конечно, и тем не менее), а, может, юбку с бархатной курточкой лучше, а вот еще колготки белые тоненькие, с узорами. Ну и папаше рубашку свежую надо бы, а то так в свитере своем неснимаемом в школу и потащится, нигде ж не екнет у него. Потом в одном псевдоитальянском недобутике обнаружились вполне приличные мужские брюки: прямые, черные, хорошей фирмы и, главное, новые. Тут надолго процесс раздумий затянулся: купить, не купить? Вдруг не подойдут, а особенно скверно, если будут коротки, потом в ателье сдавать — а этот, конечно же, замотается и сам не сдаст. Нет, надо бы привести (в один-единственный магазин! к одним-единственным новым штанам, прости Господи), заставить сначала примерить... В общем, дважды звонила, дважды сама переносила установленный срок. На третий раз спустилась все-таки в центральный холл, полная решимости хоть за шкирку дотащить Гориных до подходящих им обновок. На мягком белом диванчике у эскалаторов сидела только Надя. — Да что ж такое! Надь, а папа где? — Снаружи, — счастливая, раскрасневшаяся, шапка на правое ухо съехала, глаза (серые, мамины) блестят: ну точно что-то учудили вдвоем, пока были без присмотра. — Пойдемте, пойдемте, он меня за вами послал. — Час от часу не легче. Оставленный без присмотра Горин нашел у заправки тир. И, видимо, просто воображать себя «Ворошиловским стрелком» ему для полного счастья было недостаточно, обязательно требовались зрители и лично Ирина Сергевна Шаталина в первом ряду. Потому что пристреливаться он начал только в тот момент, когда они с Надей уже подошли совсем близко. — Ну что, кабачок, как думаешь: выбью я по очкам вон того зайца? — Конечно выбьешь, пап! Детский сад, штаны на лямках. Пневматическую винтовку Горин держал уверенно, даже небрежно. Красовался. Почти не целился, паузы между щелчками выстрелов длились не дольше пяти секунд, жестяные человечки-мишени опрокидывались один за другим. Надя, конечно, смотрела во все глаза, затаив дыхание, и ведь не настолько нужен ей был этот метровый белый заяц (один почти такой же сидел уже дома на шкафу, подарок двоюродной бабки), сколько «крутой», уверенный в себе, спокойный и счастливый папа. Им, спокойным и счастливым, невозможно было не любоваться. Когда выпрямился, повернулся к ним, с красным от мороза носом, с чуть обветренными скулами и потрескавшимися яркими губами, в дурацкой своей шапке из битой молью Жучки и видавшем виды пуховике — будто весь мир вокруг потускнел и отдалился. Точно как в заштампованных мелодрамах, про которые и девочка-подросток (хоть на нее эти мелодрамы и рассчитаны) знает: в жизни по-другому, в жизни проще и банальнее. В жизни, когда тебе настолько за сорок, что почти пятьдесят, пора уже трезво смотреть на вещи. — Пап, ты выиграл! Выиграл! Пап, а научишь меня так же? Надя прыгала вокруг него, сияя абсолютным, невероятно заразительным восторгом, и даже справившись впервые, после долгих безуспешных попыток, с двойным флипом, она не казалась счастливее. Горин положил винтовку на стойку, получил взамен из рук владельца тира честно заработанного зайца, и так много существовало в мире вещей, за которые его теперь можно было бы упрекнуть (хоть бы за то, что проторчал с ребенком на холоде невесть сколько), такую удобную мишень для всевозможных колкостей представляли собой его наивные выкрутасы — и ничего, совершенно ничего не хотелось говорить. — Конечно, научу. И вас, Ирин Сергевна, могу научить. Ну, если надо вам. Нет проблем. — Очень надо, Горин, очень. В моей профессии да на старости лет без винтовки-то никуда. Это было... в каком же году? Хоть в Союзе еще, или уже после развала? Да все одно сейчас, что при царе Горохе. Были весенне-летние сборы в Питере, и вот точно такой ясноглазый мальчик-одиночник, много младше, чем даже Горин сейчас, но настолько же сумасшедший, отважно-дерзкий, с широкой жизнерадостной улыбкой. Звал на Суздальские озера прыгать сальто с тарзанки. И ведь самой тогда еле-еле восемнадцать стукнуло, а отшутилась, отмахнулась — никогда в ней не было этой склонности совершать на кураже прекрасные, запоминающиеся глупости. Горин мигом перестал улыбаться. — А че сразу «на старости лет»? Нормально вам... лет, выглядите хорошо. — Ты зайца-то ребенку отдай, охотник, — почти все Надины мягкие игрушки, как на грех, были именно белые, и стирать их приходилось раз в две недели. — У меня по твою честь, знаешь ли, тоже приз. Пойдем брюки мерить, — и, заметив, что Горин открывает рот для возражений, поспешно добавила: — Одни! Очень быстро, в ритме вальса: зашел, посмотрел, чтоб щиколотки закрывали и на заднице не висели, вышел, купили — все! — Ну Ирина Сергевна... — Не «нукай», не запряг. Хорошо, говоришь, выгляжу? Неладно что-то было в Датском королевстве. Горин на подобные выпады обычно тушевался, начинал бубнить и стремительно сдавал позиции в любом споре. А тут вдруг вскинул голову, развел плечи и так посмотрел, словно на очередного человечка-мишень из тонкой жести через прицел винтовки. — Очень хорошо, — и уже над собой пришлось сделать огромное усилие, чтобы в ответ не смутиться. — А все потому что в зеркало периодически гляжусь. И кофту какую-нибудь, с самой Перестройки одну и ту же, до дыр не занашиваю. Ты дочку перед ее классом на празднике опозорить хочешь? Не хочешь? — это был запрещенный прием, но ради по-настоящему благой цели она всегда позволяла себе играть грязно. — А раз не хочешь, так и не веди себя как осел. Надь, а тебя ведь это тоже касается. Чего веселимся-то? Тебе тоже без примерки ничего не купим. Будет у вас Гончарова королевой новогоднего бала. И это тоже был запрещенный, совершенно нечестный прием. Сработал моментально. — Не будет! Пап, пап, пошли скорее. — Вот и прекрасно, вот и молодцы. А если за полчаса управимся, в кино успеем. Идут там до сих пор ваши «Звездные войны», самая-самая последняя часть? Стрельба в тире — и правда чересчур, конечно, но когда еще отпускать себя и позволять себе маленькие глупости, если время бежит так быстро и осталось его так немного? — Только если вы с нами на сеанс, Ирина Сергевна. Или я дома в экранке скачаю, так с Надюхой посмотрим. Нам же не принципиально в качестве, да, кабачок? — Да куда ж я от вас денусь, звезда моя? Сколько б ни было еще лет в запасе — все их, все для них. И словно бы яркая, насыщенная, настоящая жизнь только теперь начиналась.

***

Открывать дверь собственным ключом было почему-то неловко. Неудобно. Хотя замки Горин за последние полтора года, судя по всему, ни разу не менял, а вернуть дубликат не потребовал даже с началом судебной тяжбы. Едва ли это хоть что-нибудь особенное значило, и уж точно не могло считаться намеком на постоянную готовность к примирению. Просто в хозяйственных мелочах Горин, как и большинство мужчин, был не силен. А еще любая тоска-печаль его, увы, не была деятельной, хоть сколько-нибудь продуктивной. Поначалу, как вернулся в пустую квартиру, наверняка просто валялся на диване перед телевизором и хандрил. Потом в режим вошел: тренировка — сон, тренировка — сон, тренировка — отчаянная, совершенно идиотская попытка как-то связаться с дочкой, очередной провал, тренировка — сон. Некогда ему было замки менять, заходите, Ирина Сергевна, в любое время. Тогда не заходила, давала время остыть в одиночестве. Потом — и подавно, сам каждый вечер, даже полумертвый от усталости, на порог являлся. А теперь вот Горин свалился с гриппом. Два дня с Надей только по скайпу общались, и голос его, осипший, дополнительно искаженный динамиками, звучал из смартфона как воронье карканье. Никакой риск для собственного здоровья, никакие возможные осложнения Горина бы дома на карантин не заперли, но заразить дочку он боялся. Звонок, хоть и опаленный какими-то хулиганами по нижнему краю кнопки, работал исправно, прозвенел в глухой тишине квартиры раз, другой. Пару минут никто за дверью не реагировал, подумалось уже: может, в магазин вышел, в аптеку или, чем черт не шутит, на тренировку поехал, полуфинал же у них на носу. Пропадет опять «Байкпроммаш» без Горина. Один раз не выползет на лед, и остальные в команде мигом забудут, за какой конец клюшки нужно держаться. Собиралась уже сама открыть, оставить на видном месте продукты и лекарства, да и возвращаться к себе, пока не стемнело, но тут внутри Горинской халупы что-то грохнуло, кажется, покатилось, мелко задребезжало, потом забухали по ламинату босые пятки. — Здрасьте, Ирина Сергевна. А вы тут... чего? И натянул ворот футболки на нос, закрывая нижнюю половину лица. Заспанный, с покрасневшими, припухшими веками, с вороньим гнездом на голове: один непослушный русый вихор на макушке вовсе торчал вертикально, будто корова лизнула. — На сквозняке не стой. Холодно, — и, потеснив Горина плечом вглубь коридора, перенесла через порог пакеты. — Что там у тебя упало? — Да это я ногой стол задел... Ирина Сергевна, вы зачем пришли? Я ж болею. — Ну, это я, положим, вижу. А вот в то, что ты лечишься, как все нормальные люди, мне почему-то не верится. — Лечусь я, — с запинкой и без особой внутренней убежденности возразил Горин. — Сплю целый день, чай горячий пью, таблетки, какие сказали, температуру меряю. Вы что думаете, мне тут в кайф за полторы недели до игры бревном валяться? Сам хочу скорее выздороветь. Иваныч с меня три шкуры сдерет, если до понедельника не отойду. — Куда отходить-то собрался, звезда моя? В мир иной? Носки — где? Кофта теплая — где? Температуру какую последний раз намерил? Серая растянутая футболка, висевшая теперь на плечах Горина как на вешалке, была самой «кощеистой» из всей его коллекции «кощеистых» футболок. То есть, в ней Горин в наименьшей степени напоминал хоккеиста, способного впечатать любого тафгая команды-соперника забралом в бортик. Тонкий, почти хрупкий и угловатый как подросток — обнять и плакать. И откармливать вкусным и сытным при любой удобной возможности. Но для начала совместными усилиями поставили греться чайник: закупленные в аптеке лекарства-порошки надо было обязательно разводить в теплой воде. — А если и вы тоже заразитесь? И Надя потом от вас? — Не напугал. Слыхал когда-нибудь народную мудрость «зараза к заразе не липнет»? Вот то-то, — и, не дожидаясь, пока опять забубнит, махнула рукой в сторону зала. — Не буду я с тобой спорить, толку все равно никакого, только бациллы распространяешь. Пошел и лег под одеяло. Детская, где до сих пор у восточной стены стоял заброшенный кукольный дом, не магазинный, аккуратно сколоченный из старых досок, где на спинке дивана рядком сидели плюшевая зебра, тигр и фиолетовый динозавр, где на письменном столе у окна по-прежнему лежали тетрадки и учебник по Окружающему миру за третий класс (они с Надей просто купили новый), была темна и плотно закрыта. Во второй комнате, которая служила одновременно гостиной и спальней, царил жуткий кавардак, и свежеопрокинутый стол особенной погоды там не сделал. Разбросанная одежда, три кружки с чайными разводами, подозрительная литровая банка с чем-то белым и засохшим, диски в коробках, диски без коробок, элементы хоккейной защиты и как вишенка на торте — один конек из пары в изножье кровати. Ничего подобного не было, пока Надя жила в этой квартире. — Суп тебе сварю, будет стоять в холодильнике. Захочешь — разогреешь, — сесть пришлось на край широкой, занимающей почти все пространство от стены до стены Горинской кровати, других свободных углов обнаружить не удалось. — Вот до чего докатился, Горин, сам же нормально готовил. И порядок раньше как-то наводил, не переламывался. — Да некогда сейчас просто. И незачем. — Сопли утри. Знаешь ведь прекрасно, где весь этот твой драмкружок у меня сидит. То, что один сейчас живешь, вовсе не повод... — Ирина Сергевна, а выходите за меня замуж. Лоб Горина под ладонью был горячий и чуть влажный от пота. Как почти незаметно подполз гусеницей и голову свою дурную устроил на коленях, пока с нарастающим ужасом свинарник вокруг осматривала — одному Богу известно. Подполз и устроил. — Ну началось опять, — и вопреки собственным словам зачем-то погладила его по волосам, густым, спутанным, но неожиданно мягким. — Нет, то, что ты, Горин, жениться хочешь — это очень даже хорошо, это я полностью одобряю. Надю тебе, конечно, никто не заменит. Первая любовь, она вообще, говорят, самая сильная, навсегда в нашем сердце остается. Но хоронить себя в твоем возрасте рано, да и незачем. И Надя бы этого тоже не хотела. — Ага. А вы прям знаете, чего бы она хотела? — с веселой злостью уточнил Горин. Про Надю Лапшину-Горину они редко говорили. Может, и нужно было сразу после похорон или, наоборот, через год, когда острая боль сменилась ноющей, хронической. Может, и стоило тогда предоставить Горину право на одну большую истерику — спасло бы в дальнейшем от необходимости выслушивать тысячу маленьких. Хотя, с другой стороны, вот именно этим он сам никогда не пытался никого нагрузить, ни единой фразой не намекнул, что готов открыться: переживал свою потерю молча, один, сам. — Я ее все-таки вырастила. — И вы тоже. Была уже тут одна, которая бананами на площади до сих пор торгует. Она мне так и сказала: маму-Надю вырастила, и дочку-Надю вырастит. А потом ребенка месячного кинула одного в квартире и в магазин поскакала. Коза. Нес, вроде бы, всякую чепуху, как в горячечном бреду, только глаза, слезящиеся, воспаленные, смотрели снизу вверх абсолютно трезво, пристально и сердито. — Так вы прямо скажите, Ирина Сергевна, на ком мне надо жениться. Вы же все на свете знаете, и за живых, и за мертвых. — Звезда моя, если у тебя третий акт шекспировской трагедии намечается, я сейчас просто встану и уйду. Угроза подействовала, мигом успокоился. Зачем-то перехватил ее руку за запястье, но не пытался отстранить, просто держал в задумчивости тонкими вечно ледяными пальцами. — Хотите, фиктивно? Только распишемся и жить вместе будем. Я себе раскладушку куплю. — Потрясающе. — Надя обрадуется. — Да лучше и не придумаешь. Всем планам план. Ты, Горин, даже и не пробуй, с логикой у тебя и в здоровом состоянии не шибко ладится, а сейчас-то подавно, — не собиралась ведь заводиться и помнила прекрасно: нельзя остро реагировать, нельзя ничего из сказанного Сашей Гориным воспринимать всерьез, слишком дурак он был, чтоб на него взаправду обижаться. — А если не захочу фиктивно? Ты что же, и в постель со мной ляжешь? Со старухой? — А что, у вас щупальца там выросли, что ли? Или зубы? — всегда почему-то так было: чем больше она на него сердилась, тем спокойнее он становился. — Если нет, то чего ж не лечь-то? И вы не старуха. Я не умею, в общем, всякие такие вещи говорить. И ухаживать, типа, чтобы красиво, но... — Горин, ты идиот? — Блин, вы из-за зубов что ли обиделись? Да это шутка просто, Ирина Сергевна. Ужастик такой есть, довольно известный, там у одной тетки... — Точно идиот. Господи, дай мне терпения. Спи уже, киноман. Ты сегодня как рот ни откроешь, все из него какая-то ерунда вылетает, одна другой сказочнее. И чем, интересно, не приглянулась ему светлая девочка Анечка? Она ж вот не дура была, сразу видно, и направить смогла бы, где надо, и остановить, удержать, когда потребуется. И сама к Горину тянулась, пусть робко, больше как-то по-дружески, чем по-женски. Но нет, не срослось. Упустил, проворонил — а, может, и вовсе намеренно оттолкнул, кто ж его знает. Исчезла куда-то Анечка. И даже когда навещала их с Надюшей опека последний раз, совсем новые лица были (тоже, правда, приятные, хорошо пообщались и даже чаю попили). — А помните, у вас свисток такой прикольный был в форме конька? Скачок беседы с замужества на свисток вполне соответствовал нормальному Горинскому стилю общения, вне болезни. Приятно легкий шаг с тонкого мартовского льда на устойчивую, надежную землю. — Что это ты вспомнил? Ну, был, да. Подарила одна ученица, лет двадцать назад, когда ты еще пешком под стол ходил. — Двадцать лет назад, Ирина Сергевна, я уже в юниорку отбирался, — насмешливо заметил Горин, и вдруг быстро, почти мимолетно прижался губами к раскрытой ладони. — А со свистком-то что? Потеряли? — Да на Кубке Льда и потеряла. Ладно свисток, там столько нервов моих осталось. Свисток-то — Бог с ним, а вот нервы, Горин, не восстанавливаются. — Я просто такой же, ну, или очень похожий недавно в одном магазине увидел. Подарок Надюхе искал. Случайно, в общем. Еще подумал: надо вам подарить. Только вы ж вместо «спасибо» наверняка опять скажете, что я дурак там, дебил и дальше всякое по списку. — Уж извини, не без этого. — А я все равно купил, — вроде бы легкомысленно, беспечно, но с какой-то затаенной гордостью признался Горин. — Ирина Сергевна, ну правда. Выходите за меня? И опять, на этот раз надолго, спрятал пылающее румянцем лицо в ее ладонях.