Двуликость

      В первый раз.       В первый раз, когда Геральт видит Лютика — он хочет его ударить.       И он его ударяет.       Не то чтобы он считает, что этот поступок достоин взрослого мужчины, что это действие вообще характеризует его как взрослого мужчину, а не подростка с истерией и бесоебящими гормонами, но все-таки.       Геральт, на самом деле, не особо часто сожалеет о своих поступках. Он вообще мало о чем сожалеет, и если что-то и делает, то с полной уверенностью в том, какой он молодец, потому что взвесил все заранее, все понял и всех победил. В большинстве своем это действительно оказывается так. Геральт молодец и всех победил.       Но не в этот раз.       Не в этот первый раз.       Поэтому он решает, что будет чуть осторожнее с Лютиком.       Поэтому, когда во второй раз он хочет его трахнуть, конечно же он этого не делает.       Он ведь взрослый здравомыслящий мужчина.       Только никто ему не объяснил в Каэр Морхене, что быть мужчиной не значить быть мужественным. И Весемир ему услужливо не сказал: «солнышко, рубить монстров — не значить иметь характер».       Даже Ламберт ему так и не сказал: «Геральт, наличие двух мечей не значит, что у тебя есть яйца».       Никто ему ничего не сказал.       Никто так и не объяснил маленькому Геральту, что он — обычное ссыкло, когда дело доходит до, например, человечности. До, например, мужественности. До, например, ответственности.       Так что откуда Геральту вообще об этом знать?       Он просто старается быть аккуратным.       Да и, в конце концов, никто не говорит ни о какой человечности, если дело касается простого желания трахнуть.       Геральт все равно просто грузно мычит, хмыкает и иногда ноет.       «Лютик, хватит петь, заебал».       «Лютик, хватит бренчать, голова болит».       «Лютик, хватит спрашивать у меня хоть что-то, надоел».       Геральт очень редко замечает, как Лютик на все это закатывает глаза и наигрывает один и тот же аккорд. Странный какой-то аккорд. Грустный и нудный. Как и сам Геральт.       В третий раз Геральт снова просто хочет его ударить.       Его бесит, что Лютик улыбается. Смеется. Продолжает шутить свои эти шуточки. Ему кажется это тупым. И до усрачки подозрительным. Лютик же не совсем тупой, у него даже есть глаза и уши, чтобы видеть и слышать этот мир. То есть, он прекрасно знает, как это происходит.       Он видел, как умирают люди.       Слышал, как они ругаются.       И все еще улыбается так, будто он вообще не здесь. Будто не знает этой драмы и ужаса. Страха и ненависти.       Геральта это злит. И он снова говорит Лютику «отъебись» в надежде, что он его не послушается.       И Лютик, разумеется, не слушается.       Лютик подозрительно хорош для этого мира. Его широко-открытые глаза и чистая кожа. Будто он тут всего лишь проходом, остается на пару ночей, а потом снова улетает в свой какой-то идеальный мир.       Это же ненормально. Он же ебанутый, — думает Геральт, когда Лютик ему улыбается такой уже выученной, открытой, детской улыбкой, что Геральта уже тошнит от нее.       Геральт вообще не то чтобы эмоционально-обмороженный, просто, на самом деле, сложно быть радостным, когда ты копаешься в чужих кишках и иногда убиваешь людей. Трудно, знаете ли, жизни радоваться, когда ты достаешь кому-то кишки через глотку.       Геральт занимается этим прямо перед Лютиком. Несколько разбойников, захотевшие ограбить одного гуляющего барда, совершенно не догадывавшиеся о том, что за дубом сидит злой ведьмак.       Он делает это профессионально, отточенным движением. Лезвие проходит сквозь тело, и человеческое тело насаживается как кусок мяса. Влажный хрип, рвота кровью, сипы.       Лютик кричит ему в спину:       — А ты можешь шею перерезать?! Нет, послушай, мне для баллады, я никогда этого не видел, мне нужно…       Геральт хмыкает. И перерезает шею, сам пачкаясь в фонтане кровищи.       Лютик говорит ему:       — Ага, спасибо!       И что-то быстро записывает в блокнот, пока Геральт стоит в трупах и крови. Возле его ботинка запутались кишки из чужого вспоротого живота. А Лютик согнулся в три погибели, уложив блокнот на свое колено, и что-то пишет. Пока солнце гладит его кожу, Лютик стоит ногой в чьей-то печени и корябает какие-то строчки.       Геральт ожидает услышать кровавую балладу. Что-то с жесткостью. Что-то, хоть отчасти похожее на правду.       Но в итоге это очередная заводная песенка для трактиров.       Из чужих кишок Лютик создает искусство.       А Геральт ничего из них не создает. Из этого даже не нахимичишь чего интересного.       В третий раз, когда они пересекаются, Геральт хочет его ударить, а потом трахнуть. Ударить во время того, как будет его трахать. Залепить хорошую такую пощечину. Геральт ворочает головой и хмуро смотрит на Лютика.       Исследует его лицо и губы. Его голубые глаза. Такие пустые, что в них же вообще нихрена не видно. Как у собаки. То ли тупые, то ли отсутствующие, то ли пустые.       Нихрена этот Лютик непонятный.       Вроде душа поэта — чувственная натура, но у Лютика из чувственного — только новый рассказ о его порно-похождениях. В нем же романтики — с хер. И песни у него такие же. Про хер и кишки.       — Что? — спрашивает Лютик, отпивая пиво. — Ты смотришь на меня уже минут пять. У меня на лице что-то?       — Да. Самая раздражающая вещь в мире.       Лютик только фыркает.       Геральт думает о том, в какой позе можно его трахнуть. Думает о том, почему Лютик, на самом деле, не такой, каким его представлял Геральт. Между первым и вторым разом было достаточно времени, чтобы Геральт слепил его образ. А потом очень огорчился, когда понял, что совсем Лютик не совпадет с тем, что есть на самом деле.       Геральт понасмотрелся на других, поэтов, понаслушался любовных баллад, и надумал, что Лютик такой же. Тонкая душа, чувственность, ну и все такое.       А на деле? А на деле хуй, пизда, феодализм.       Просит перерезать горло, пялится отсутствующим взглядом в пустоту и что не баллада — либо хер, либо Геральт. И, конечно, неплохо бы поверить, что в голове Лютика это не одно и то же.       В четвертый раз Геральт думает: а почему это?       А почему это случилось так? А почему он чувствует это? А что он чувствует? Что это? Почему это? Как это?       Геральт не поэт, у него по жизни два чувства — отъебись и приебись обратно. Ну, в отношении к Лютику, разумеется. А тут он его видит, и не знает, что это и как это.       Как назвать, как объяснить, как понять.       Ему хочется обходить Лютика стороной, потому что его же преданность Геральта и душит.       Он все чаще думает о том, что Лютик рядом с ним добровольно вечно таскается и даже не злится.       Все еще смотрит на мир широко-открытыми глазами, все еще кажется веселым и довольным жизнью.       Геральту все чаще кажется, что там, внутри него, не яркий и добрый внутренний мир, не цветы, не радуги и единороги, у него там, внутри — обычные гниющие внутренние органы. Черви, гниль, падаль.       Лютик кажется тонким поэтом, чарующей музой. Если долго на него не смотреть.       А Геральт смотрит на него достаточно долго, чтобы понять, что нет, нихрена подобного. Лютик что-то другое. Что?       Человек, бесспорно, другой вопрос о том, какой он человек.       Хуевый, это понятно, но что еще? Что в нем глубже?       Геральт понял, что понятия не имеет. И знать не хочет.       Лезть в Лютика не хочется. Геральт боится.       Ведь никто ему не сказал, что медальон ведьмака на его шее — не признак силы.       Но Геральт начинает догадываться, что он — обычное ссыкло. Этот сильный, умный, специально обученный мужчина — он обычное ссыкло.       Геральту остается надеяться, что только сам Лютик этого еще не понял.       Хотя вряд ли Лютик вообще стремится что-то понимать.       Он продолжает таскаться рядом. Не обижается. Не злится. Что бы Геральт ни сказал и как бы себя ни повел.       Иногда исчезает. Потом появляется снова.       Геральта, вообще, все устраивает, кроме одного но.       Лютик появляется тогда, когда ему это нужно. Он приходит — когда ему это выгодно.       Геральт ощущает себя обманутым. Но он быстро это забывает.       Их встречи сменяют одну другую. Геральт всегда ощущает разное.       Сомнения — настоящие въедливые сомнения — появляются после происшествий на горе. Лютик вроде обижается. Вроде уходит.       Геральт сожалеет. Действительно сожалеет об этом.       Он думает, что это последний раз, и он даже принимает для себя то, что Лютик был очень терпеливым, а то, что он не понимал все реакции Геральта, пропускал мимо ушей его раздражение и злость — это все еще терпение. Это нормально.       Для людей, типа Лютика, это нормально. Он просто поэт. Конченный, конечно, немного, но поэт.       Его неумение в эмпатию — в этом нет ничего страшного.       В конце концов…       наступает другой, сотый раз.       И Лютик говорит: «да ладно, я не злюсь, а ты как, подостыл? Ладно, давай, какие там у тебя новые истории, а то у меня материал на исходе».       Лютик не злится.       Абсолютно точно не злится.       И он снова появляется тогда, когда ему это выгодно.       Геральт только хмыкает.       Главное, что Лютик вернулся, и Геральту даже не пришлось извиняться. По правде говоря, ему вообще ничего делать не пришлось. Только зайти в ту таверну, где выступал Лютик. Это единственное, что он сделал.       Проблема, как оказалось, была не только в том, что Лютик терпеливый, пропускает меж ушей всю злость, не реагирует на агрессию, не гнется под давлением.       Лютик даже не замечает хорошего к нему отношения.       Геральт берет его на Плотву, отдает свой плащ, выносит на руках из всех бед, отдает последний кусок еды. Лютик не реагирует. Совсем.       Геральт сбит с толку.       Лютик не просто не замечает его раздражения.       Он в принципе не замечает его эмоций. Будто бы Геральт их и вовсе не проявляет.       Он снова отдает ему свой плащ. Лютик принимает это как должное, грызет конец карандаша, ерзает немного, хмурится, пытается все подсчитать слоги, или что там еще поэты делают. Геральт садится недалеко от него, напротив, и долго и упорно смотрит.       Глаза Лютика — пустые. Его голос натренированно живой. Он весь будто гиперболизированная версия самого себя. Он не просто притворяется. Он ненастоящий.       В нем нет ничего.       Ни боли, ни тоски, ни сострадания. Он не обижается, не злится, не плачет, не страдает.       Кажется, что даже не любит. Не симпатизирует. Не жалеет.       Будто бы нет в нем ни одной сраной эмоции, нет и не было, а все, что он показывает — выдуманное. Все это вранье и ложь. И каждая его эмоция — он проявляет ее тогда, когда ему это выгодно.       Лютик словно один большой план по зарабатыванию денег. И нет в нем ни одного сраного чувства, в нем вообще ничего нет.       Он как кусок бумаги, исписанный и изрисованный. Бессмысленный. Яркий и непонятный — чтобы запутать.       Неважно, как сильно Геральт будет виться возле него, что будет говорить и делать. Лютику это неважно.       Он будет говорить то, что хочет. Он придет тогда, когда ему это будет нужно.       Геральта пугает это до усрачки.       Он пялится на него, как на сумасшедшего. Лютик точно человек — кулон никак не реагирует. Но в нем нет ничего человеческого.       Пока Лютик грызет карандаш, пока пытается придумать хоть одну рифму, Геральт говорит:       — Почему ты возле меня? Почему не ушел? Если я такой плохой, то почему ты все еще здесь?       Лютик моргает и поднимает на него взгляд. Его пустой отсутствующий взгляд. Прозрачные глаза не отражающие ничего. В них только размазывается отражение Геральта. В нем то, как Лютик видит Геральта.       Как всего лишь тень, отпечаток, след от человека.       В таком отражении не увидеть лица, не разглядеть гримасу боли, не услышать интонацию у предложения.       Лютик говорит:       — А почему нет?       Геральт только хмыкает и подкидывает дрова в огонь.       Вся преданность Лютика — нихрена это не преданность. Это «почему нет?». Это неплохой вариант.       Это выгода.       Выгода, о которой Геральт пока не узнал.       Лютик человек. Но в нем нет ничего.       В сто первый раз, когда они встречаются, Геральт берет на зиму Лютика в Каэр Морхен. Там еще иногда бывает Йеннифер, и Трисс, но Лютика там не было ни разу. Лютик натягивает на себя притворный восторг, когда знакомится со всеми, и все ему верят, все говорят, какой он весь хорошенький. Только Геральт смотрит на него и видит, что это все не по-настоящему.       Геральт думает, что когда-нибудь он обязательно найдет в нем хоть одно настоящее чувство. Одну сраную эмоцию.       Потому что ему кажется это несправедливым. Тупым.       Как же так, о нем постоянно ходят байки, что это он, Геральт из Ривии, нихрена не чувствует, а его в этом обогнал обычный бард в тупой одежде? Ну уж нет, Геральт еще докажет, что Лютик тот еще шаблонный образ поэтишки. Нащупает в нем чувственность, найдет всю это романтику. Если нет, то силой на него это наденет.       Поэтому, когда Ламберт задает вполне резонный вопрос «какого хуя ты с ним носишься?», Геральт только хмыкает и отвечает:       — А почему нет?       И, конечно, он просто врет. Его цель вполне объяснима, вполне понятна.       Он хочет достучаться до Лютика, увидеть в нем реальные чувства, нарыть под всей этой фальшью и враньем то, что он увидел в его глазах в тот первый раз. Еще до того, как он его ударил.       Найти что-то, чтобы Геральт перестал усираться каждый раз, когда смотрит в его глаза и не видит там нихрена. Ведь каждый раз, смотря на Лютика, он видит саму смерть. И ему это совсем, нахрен, не нравится.       Дни идут. И Лютик вместе с этими днями тоже идет. Только куда-то не туда. Вся его привязанность к Геральту, вся его преданность и терпеливость оказывается не просто враньем, оказывается обычной дрянной гнилью, потому что он так увлеченно таскается за Ламбертом, слушает все его байки, которые Ламберт переврал раз тридцать, что Геральту аж противно.       И он идет в наступление.       Таскает Лютика с собой на заработки, показывает в сотый раз Каэр Морхен, делает все эти недвусмысленные намеки.       В конце концов, он пытается быть романтичным.       Они стоят на балконе, смотрят, как Эскель тренирует Цири. Лютик скучающие подпирает подбородок кулаком, стряхивает свободной рукой снег со своего плеча. Он совсем перестал писать баллады о Геральте. Совсем. Ни одной новой не написал. Все таскается за Ламбертом, и все записывает эти его рассказики.       И смотрит на него с этим фальшивым восторгом.       Действительно ли с фальшивым? Геральт, на самом деле, не знает. Он не смотрит на Лютика в эти моменты из принципа.       Геральт говорит:       — Лютик?       Он поворачивается к нему, медленно моргает. Выглядит таким скучающим, что Геральту не по себе становится. Лютику скучно, ему неинтересно рядом с Геральтом.       Геральт ненавидит такие моменты. Потому что тогда он начинает понимать, что Лютик взял с него уже все, что мог, теперь он ему не нужен, ему больше нечего от него взять. Лютик его больше не хочет.       Но Геральт пытается. Он говорит:       — Иногда мне кажется, что я готов умереть ради тебя.       Лютик зевает. Спрашивает:       — И что мне теперь изволишь обосраться?       Лютику Геральта же не хочется. Совсем.       Поэтому, когда с улицы его зовет Ламберт и машет рукой, Лютик машет ему в ответ. Ламберт манит его рукой, и Лютик кивает, улыбаясь. Геральт старается не смотреть на эту улыбку, чтобы с ужасом не понять, что это улыбка — настоящая. Что Лютик не такой уж и фальшивый, каким был всегда с Геральтом. Что в нем есть что-то человеческое, просто Лютик это не показывал Геральту даже несмотря на собственную выгоду.       И прежде чем спуститься туда, на тренировочное поле, к Ламберту, к его тупым байкам, к этим настоящим-фальшивым улыбочкам, Лютик зовет его:       — Геральт?       Геральт поднимает на него выжидающий взгляд.       И Лютик ласково улыбается, убирает челку со лба и говорит:       — Иди на хуй.       И уходит.       Чтобы пойти туда, где ему выгодно.       А Геральт остается совсем один, и единственное, что ему остается от Лютика — это его тупые фальшивые улыбочки-ужимочки, кое-как вырванный смех и все те разы, когда ему это было выгодно.       Ведь Геральт обычное ссыкло, которое забоялось собственных чувств. Которое ошибочно называло желание сблизиться — ударить.       На улице идет снег.       Конечно же никто так и не объяснил Геральту, что Лютик — обычный психопат, и он умеет грамотно бить в ответ. Просто многими годами позже. Когда находит того, кто ему более выгоден.       Геральт завидует всем тем счастливчикам, которым Лютик улыбается из-за своей тупой выгоды. Геральту он больше не улыбнется.       Геральта ему больше не хочется.       Геральт ему больше не выгоден.