Где беда не приходит одна

«Нужно любить — любить как можно больше, ибо в любви и заключается подлинная сила, и кто много любит, тот делает много и способен на многое, и что делается с любовью, то делается хорошо.» — Винсент Ван Гог

Это лето проходит так же, как и все девять предыдущих. В нём нет ничего примечательного, ничего прекрасного или ужасного, ничего смешного или грустного — просто один жаркий день неотступно следует за другим. Мачеха Флёр почти не выходит из летней усадьбы из-за частых приступов мигрени, а отец постоянно работает. Сама же Флёр Делакур пытается заниматься воспитанием своей упрямой кровной сестры Габриэль и тихо, будто на выдохе, ненавидит свою жизнь с каждым новым жарким днём всё сильнее. Она часто смотрит на соседских мальчишек-ветренников, которые взмахами своих огромных серебристых крыльев поднимают пыль со всех сельских дорог, и по-чёрному завидует им. Завидует их возможности в один миг взять и улететь куда-то далеко-далеко: за эти жёлтые поля подсолнухов, за это бирюзовое неспокойное море и за эти огромные горы с белыми вершинами. Будь у неё крылья, она бы не только непрестанно рассекала ими воздух и создавала нежные потоки самых разных бризов, но и безжалостно срезала бы верхушки зелёных красивых елей, пугая мальчишек-ветренников; наслаждалась бы огромной силой, властью и безнаказанностью. Но у неё крыльев нет. — Не мешай мне, дорогая, — спокойно говорит Делакур-старшая, продолжая сосредоточенно рисовать на жёлтом пергаменте свой, как кажется Делакур-младшей, очередной нудный пейзаж. Маркий чёрный уголь пачкает прекрасные руки с длинными нежными пальчиками. Габриэль цокает в ответ и обиженно отворачивается от сестры: она всего лишь хотела поговорить о погоде, ничего такого дурного или пошлого. Тёплый ветер приподнимает подолы алого лёгкого платья Габриэль, ласково скользит по щиколоткам, бесстыдно касается длинной шеи, посылая волны неприятных мурашек, и развевает светлые волнистые локоны. Габриэль раздражённо вспоминает о том, что волосы у её сестры куда красивее и мягче. И вообще Флёр, как, скрипя зубами, говорит отец, намного красивее даже их матери. Вредная девчонка морщит носик с милыми веснушками. Ей вдруг расхотелось разговаривать со строгой сестрицей. — Я пойду в дом, дорогая, — нарочито приторно произнеся последнее слово, Габриэль бежит к усадьбе, чувствуя, как яркие зелёные травинки легко щекочут её ноги. Но у двери Габриэль всё же зачем-то оборачивается и смотрит на сестру — то ли из чувства уважения, то ли странного долга. Платье Флёр всё испачкано, её ладошки наверняка опять все черны. Красивые шелковистые волосы собраны в аккуратный пучок и не развеваются на ветру. Флёр вся скована, зажата и кажется отчего-то ужасно одинокой среди всех этих красивых зелёных холмов. Кажется, будто у Флёр отобрали крылья, которых у неё никогда и не было. Делакур-младшую больно жалит стыд. Но она, отмахнувшись от угрызений совести, входит в усадьбу. Всё дело в отсутствии любви или морали? Или, может, наличии зависти? Наверное — во всём и сразу. Ветер приносит запахи, ласкает призрачными объятиями и дарит ощущение свободы — того самого полёта. Ветер скачет по полям, по крышам домов и дворцов. Ему позволено всё, ему никто не смеет ничего запрещать. Ветер смотрит на людей и беззаботно смеётся. Люди же принимают его лёгкий смех за эхо гулкого воя. На жёлтом пергаменте, который Флёр, задумавшись, перестала придерживать и который взмыл в вышину, был нарисован вовсе не пейзаж — а женщина с петлёй на шее.