Где беда не приходит одна

Дворец красив. От его стен будто исходит золотое свечение, алым маревом пылают окна, в которых отражается ядовитый закат. Высокий, строгий, готичный. Он надменно прокалывает самым острым шпилем багрово-пурпурное небо. Дворец врос в скалу за минувшие столетия. И стал не просто символом величия, но чем-то большим, чем глупая Императорская указка. Изображения Богини на стенах, выполненные скульпторами, кажутся действительно безупречными — и складки ткани, и ресницы, и кружево, — всё будто настоящее, всего будто касается невидимый ветер. Но самое прекрасное изображение Богини — то, что на одном из малых шпилей. Идол держит в руках огромную чашу с настоящим огнём — огонь, правда, уже тлеет, но наверняка пламя следующего Императора будет яростно хватать проплывающие облака своими злыми алыми языками. Флёр внимательно смотрит на это небывалое величие архитектуры Империи. И чувствует некое постыдное благоговение, присущее лишь тем, кто никогда не жил в подобных местах и никогда не видел ничего подобного за всю свою жизнь. — Он прекрасен, — мачеха говорит это с искренним восхищением, остановившись рядом с юной падчерицей на многочисленных ступеньках, ведущих к парадному входу. Делакур-старшая чопорно кивает в ответ, даже не глядя на нее. Огненная стихия не только самая редкая и красивая, но и самая сильная из всех четырёх. Именно поэтому правящей семьёй в далёком прошлом стали огненные — они могли и желали защищать остальных саган от разных недружественных рас. Но прошли века, изменились времена. А правят всё ещё огненные, не желая делить власть с кем бы то ни было. Флёр отчасти понимает их: будь у неё подобная власть, она была бы такой же жадной. — Внутри он ещё красивее, поверьте мне, — говорит мачеха, беря её за руку и увлекая в толпу. Саганы стремятся, как можно быстрее вновь — или впервые, кому как повезло — увидеть дворец во всей его величественной, местами даже устрашающей красе. Все они — разные. Женщины-земляные полные, низенькие ростом и неизменно черноволосые, а мужчины — чуть выше своих пар, а их волосы как-то даже по-мальчишески кудрявы. Ветренные-девушки — худенькие, с тоненькими талиями, острыми чертами лиц и крупными веснушками на носиках и плечах, юноши же — статные, уверенные, сильные. И все они красивые. Флёр скупо улыбается: сейчас она часть этого народа, со всеми его достоинствами и недостатками, со всеми его пороками и добродетелями. Сейчас. А завтра… завтра только ей одной решать: быть или не быть той самой частью. — Сейчас нас представят, не робей, — шепчет на ухо отец. А рядом — гогот и смешки, музыка и монотонные речи. Женщины, мужчины, танцы. Реверансы, поклоны и услужливые льстивые выражения. Изящные бокалы, наполненные почти до краёв хорошим алкоголем, странные закуски и действительно диковинные узоры на платьях саган. Но Флёр — юная и слишком проницательная — стоит, не слыша ничего пустого и видя только то, что видит она сама, а не то, что её заставляет видеть общество. Хрустальные люстры светятся нежной радугой, бросая свои чудные блики на стены, покрытые узорами из камня. И эти узоры будто оживают: начинают танцевать, соблазнительно изгибаясь, легко качаясь и влекуще кружась. Золото причудливых форм поражает воображение. Витражи самых смелых цветов заставляют щуриться — последние лучи этого дня кажутся нестерпимо яркими. Высокие необычные мраморные арки с мелкими вкраплениями драгоценных камней вызывают желание коснуться их и почувствовать гладкость необыкновенного камня. Флёр переполняет восхищение. Её цепкий взгляд скользит от одного предмета к другому, от одного величия искусства к другому, от одного прекрасного символа власти к самому последнему. Трон. Огромный — он не подходит для этого седовласого старика, что таким наглым образом смеет его занимать. Форма ручек — уменьшенные головы чёрных ящеров — тех, что возят кареты лишь императорской семьи. Кажется, трон этот из чистого золота. О Богиня, как бы он сиял в лучах яростного солнца, как бы узоры и древние знаки на нём светились беспощадным огнём правосудия! Но огненные слишком жадны: они прячут у себя в норе, как чёртовы чумные крысы, даже то, что должно их возвышать в глазах саган и людей. — Идите к Императору. Скорее, — мачеха неожиданно хватает Флёр за плечо, и та немедленно вздрагивает. Флёр решительно расправляет плечи и идёт навстречу — не судьбе, как иногда говорят люди, — а всего лишь краткому моменту своей несчастной жизни. И в этот самый краткий миг, когда Делакур-старшая делает воистину безупречный реверанс, она видит в голубых глазах правителя что-то, что заставляет её усомниться в неспособности огненных читать мысли. Альбус смотрит на странноватую, но довольно красивую водяную со снисхождением, которое дозволено лишь Императорам. Он поднимается с трона, которого недостоин по мнению Флёр, и касается её молодой гладкой щеки своими сухими старческими губами — приветствует так, как принято при дворе, юную сагану. * * * Флёр не танцует. Она смотрит на танцующих и пьёт алкоголь — можно уже и прилюдно, да и столичная выпивка куда лучше деревенской. Браслет сдавливает запястье. Во дворце жарко, душно — бедной водяной не хватает влаги. Альбус, сидя на троне, беседует с мальчишкой — своим воспитанником и возможным претендентом на Императорский трон. Гарри весел, вроде умён, вполне красив и харизматичен, но его родословная оставляет желать лучшего: покойная мать была человеком. Флёр он не нравится: слишком молод и беспечен для правителя. А Альбус явно показывает всем своё расположение, почти не общаясь со своим первым воспитанником — тот в юности сильно за что-то провинился, и теперь о нём в Империи было запрещено даже говорить. Нынешний Император стар да и к тому же бездетен — давным-давно, когда Флёр ещё и в помине не было, он сражался с представителем другой расы, защищая свой народ. И из-за того, что израсходовал слишком много сил, был с тех пор обречён на неспособность передачи огня наследникам — стихии своим детям — а значит, и короны. Правили, правят и будут править же только огненные. Печально, конечно, но это всё — только слухи, ничего более. Флёр вздыхает, замечая, как на неё смотрит юноша-ветренник. Она не хочет сейчас тратить время впустую и, уж тем более, танцевать. И поэтому Делакур-старшая, с позволения мачехи, отправляется на свежий воздух — она хочет прогуляться в саду при дворце. Мачеха только строго взглянула на падчерицу да отпустила — мол, ещё есть целых три месяца: можешь пока быть свободной. * * * Растительность в саду редкая — какие-то фиолетовые диковинные цветы, плющи, листья и прочее. Флёр касается некоторых особо красивых цветов и ощущает то мягкость, то влагу. Шум и плеск воды — где-то поблизости есть фонтан. Флёр подходит ближе, садится на невысокий белый парапет, умывается — теперь ей хоть не будет так жарко. Капельки воды стекают по шее и заставляют ткань дорогого платья немного намокнуть. Делакур и не переживает — все высохнет ещё задолго до того, как бал закончится. Но внезапный громкий треск заставляет ее замереть, выпрямить до этого расслабленную спину и обернуться. Мужчина. Саган. Высокий. В чёрных одеяниях и без всяких наград. Он тоже замирает и смотрит на Флёр прямо. И его взгляд проницательной Делакур очень не нравится. — Прошу прощения, — вспоминает, наконец, он приличия и делает шаг назад, снова наступая на ветку. Делакур не отводит глаза, как положено это делать юным неискушенным саганам в присутствии мужчин. Она глядит на незнакомца безо всякого страха или стеснения — так же, как волк в тёмных лесах глядел бы на другого волка. — В главном зале очень душно, не правда ли? — вежливо и настороженно говорит Флёр. Со стороны она красива и загадочна, наверное. У неё, как говорит мачеха, приятный голос и запоминающиеся черты лица. И взгляд вовсе не пустой, как у многих других саган. — Да, — короткий ответ. Мужчина хмурится недолго, а после — подходит ближе. — Вы не похожи ни на ветренного, ни на водяного. Ваша стихия, верно, земля? — не зная, какую тему ещё выбрать для разговора, нейтрально интересуется Делакур. Теперь она просто касается водной глади, хотя не отказалась бы ещё несколько раз освежиться, умывшись прохладной водой. Мужчина в ответ кивает. Вытягивается во весь рост и заводит руки назад. — Не могли бы вы представиться, л’лэарди? — задаёт теперь свой вопрос земляной. — А вы, л’лэард? — приподнимая уголки губ, возвращает право говорить в вежливой беседе Делакур-старшая. Так и хочется рассмеяться. Приличия и дерзости, балы и унылые будни, украшения и брошки, камзолы и неудобные платья — для кого это всё? Неужели и вправду для них? Отчего же тогда так тошно? — Стюарт. Теперь вы, — и тоже садится на парапет, но намного дальше от юной Флёр — метра на два. — Луна Лавгуд. Незнакомец на этот ответ не сдерживает смешок. И с огоньком в глазах говорит: — У л’лэарди Лавгуд волосы белее и длиннее, чем у вас. Делакур пожимает плечами и отворачивается. Небо давно темно. Но от этого на нём хорошо видны мерцающие звезды. Ветер даже сейчас не касается замка — то ли боится власти огня, то ли слишком слаб для огненных. Сад же мягко освещают необычные фонари, они очень похожи на здешние цветы. — Какая жалость. А я так надеялась, что мне удастся вас обмануть, л’лэард Стюарт. Он ведь тоже не своё имя назвал. Флёр сразу догадалась. Мужчина молчит немного, тоже смотрит на звёзды, а потом снова возвращается взглядом к Делакур. — Вам нравится столица? Водяная теперь тихо смеётся. Ищет известные ей созвездия и меж тем говорит: — Нет. Здесь слишком душно, неуютно. Будь моя воля, я бы никогда не приезжала сюда. И горестно кривит губы незаметно даже для самой себя. Эта искренность и самой Флёр не нравится. Она опять пристально глядит на незнакомца, ища признаки недовольства ответом. Не находит, но и не расслабляется — её дядя тоже держит все эмоции под контролем. Хотя, впрочем, она ещё юна. А на юность, к счастью, можно списать почти все ошибки и неправильные суждения. — А где вы жили до того, как приехали сюда? — У моря. Там красиво: высокие скалы, золотые поля живых подсолнухов, зелёные холмы, неглубокое озеро с рядом растущими ивами… Очень красиво. Саган чопорно кивает. А Флёр замечает, что он слишком уж напряжен. Её не волнует, кто он, чем занимается и прочая романтическая чушь, которая непременно бы взбрела в голову юной взбалмошной девице. Флёр и семья особо-то не интересует — всякая былая привязанность давно угасла. И всё дело в том, что от кровной сестры за милю веет мерзкой завистью, от отца — стыдом за жену-беглянку. Мачеху в круг семьи Флёр никогда не включает, хотя та и добра к ней — некоторые традиции, чтоб их, въелись даже в разум. Они ещё недолго говорят о чём-то совершенно вроде бы и пустом, но вроде бы и важном. А после Делакур прощается, делает реверанс в ответ на донельзя правильный поклон мужчины и возвращается в бальный зал. Делакур не оборачивается, но чувствует, как чужой неприятный взгляд упирается прямо в спину — под лопатки. * * * Она пьёт много, так много, что даже мачеха делает ей замечание. А Флёр лишь губы кривит да уверенно стоит на ногах. Саганы танцуют, смеются и радуются своим десяти шагам по помосту перед эшафотом. А Флёр смотрит на них и чувствует какую-то иррациональную боль в груди. Ей жалко их? У неё нет чувств к семье, так как она может жалеть совершенно незнакомых существ? Или она таким образом жалеет себя? Жарко. Здесь нечем дышать. Нечем жить. Алкоголь искрится в свете, исходящем от отвратительных люстр. Взгляды улыбающихся саган то жестоки, то грустны, то неимоверно глупы. Соблазнительные узоры на стенах перестают маняще двигаться: они застывают холодной сталью в одно мгновение. Платья мнутся, камзолы — пачкаются невидимыми простому глазу грязью и кровью, а запястья — сдавливаются адски тяжёлыми цепями. И лишь трон полыхает ярким огнём. В нём — и свет, и правосудие, и ключ от любых оков, и смысл всякого полёта. Флёр бы коснуться его не в мечтах, а наяву, имея на это полное и безоговорочное право. О нет, она бы точно не обожглась: гореть для её водяной души именно так — блаженная награда, а вовсе не мука.