Вселенная против

Они сломали время. Просто в какой-то момент Вселенной, Богу или ещё каким-то невероятно сильным и влиятельным, лезущим постоянно в чужие дела, надоело, что время перекраивается как попало, становясь всё больше похожим не на цельное полотно кроваво-красного цвета, состоящего из переплетения человеческих жизней, а на лоскутное одеяло, подранное, латанное-перелатанное. А может, и не было никого наверху, который решил прекратить этот беспорядок. В этом странном не-времени было пугающе тихо, как вековом склепе. Это определенно проблемы с той машиной, которую Киняев построил, не иначе. — Что ты натворил? — спрашивает Костенко, когда они внезапно оказываются в одной из кабин на колесе обозрения. — Я… не знаю, — честно признается Павел, — И я не уверен, что это я. — То есть телепортация и замораживание времени — не ты. У тебя только левитация, чтение мыслей и всё остальное? Сергей выглядит очень дерганым, что странно для сотрудника ФСБ, но для не первые сутки не спавшего человека — нет. И для очень уставшего тоже. И для очень заебанного всеми этими паранормальностями и маячившей за спиной перспективой попасть под трибунал. Они сидят молча какое-то количество времени. Или не молчат ни единой секунды, потому что время здесь не то чтобы застыло, а… сломалось. Вокруг — Припять, в некоторых местах торчат стерильно-чистые советские высотки. Где-то сохранились старые дома, в которых есть и разрушенные, и целые квартиры. Отсюда видно, как дымится четвертый энергоблок, но дым не двигается, будто остановленное в конкретном моменте кино. Это всё невероятно.

Отрицание

— Этого не может быть, — говорит Паша, а в глазах у него злые слезы, — Так не бывает! — Заткнись и сядь, — дергается Костенко, потому что колесо опасно скрипит, некоторые кабинки целы, в двух других сидят люди, третья совсем заржавела, а состояние остальных определить не удается, да и ни к чему, — Думай, что могло к этому привести. Костенко тоже не может поверить, но мельтешащий перед глазами парень — не то, что ему нужно сейчас видеть. Сергей работает в ФСБ и хорошо знает, что перемещений во времени не бывает. Научную фантастику он перестал читать ещё в Академии, так что принимать всё за собственный бред — отвратительная идея, которая лично ему ни разу не нравится. Павел садится, щелкает пальцами, не зная, куда деть руки от нервов. Он смотрит взглядом исподлобья, серьезно и хмуро. Сергею в этот момент даже почти смешно, потому что для этого взгляда у Паши брови не той формы. Как будто они всегда смотрят чуть-чуть верх, и когда Павел делает такой взгляд, это почему-то заметно особенно сильно. Сергей хмурится, пытаясь сосредоточиться на том, что же делать, вместо того, чтобы просто продолжать отрицать происходящее. — Ты загнал меня в эту галлюцинацию? — тоном хорошего полицейского спрашивает он, но нотки стали в голосе его выдают, — Зачем? — Я не верю, что это всё правда, — отвечает Павел, голос у него дрожит и периодически срывается в крик, — Этого не может быть, потому что просто не может быть! И вот они всё ещё там же, где и появились… когда? «После драки в бассейне. Там был Киняев, и друзья, — думает Павел, но мысли скачут, — Или после того, как я посадил самолет? Или в тот момент, когда запнулся о растяжку? Или когда оказался в Советском Союзе в тринадцатом году?» «После проверки отчетов, — думает Сергей, но тут же к нему приходят другие образы, будто не его, — После встречи с пожарным, там ещё была лошадь. Или после щелчка пистолета? Да, после него, когда Вершинин — один из определенно точно убитых детей — разобрал пистолет на детали. Это очень логично, сначала Вершинин применяет свои способности, чтобы разобрать пистолет, а потом — чтобы оказаться вдали от посторонних глаз. Хочет поговорить? Но нет, я точно помню, что ровно за минуту до того, как оказался тут, я говорил с Клэр, — на этом моменте Сергей останавливается, улавливая в своих мыслях лишнюю деталь, — Но я не знаю никакой Клэр. Или это случилось после моей отставки? Или когда в меня стреляли во время диверсии на АЭС…» У Костенко мысли теперь один сплошной комок из событий трех временных ветвей, так что он, в конце концов, смотрит пронзительными васильковыми глазами прямо в глаза Павла, чтобы прочитать. Люди, которые нервничают, совершают ошибки. Люди нервничают, когда чувствуют угрозу слишком близко. — В какой момент я тут оказался? — спрашивает он у Павла. Проходит ещё немного этого не-времени, когда оба одновременно отвечают: — После драки в бассейне. Голоса их прокатываются по молчаливому городу, застывшему в момент своей гибели, рождения, жизни. Во время неслучившегося будущего. — Тогда я с тобой и твоими людьми поехал в Припять, — говорит Павел, переходя на «ты», — Киняев был там. — Нет, я тогда пытался отобрать у тебя прибор, чтобы починить свою жизнь, — говорит Костенко, похожий на собственную тень, до того он бледный, — Я тебя не знал до всего этого. Ты не мог сломать мне жизнь. Меня тогда даже в Чернобыле не было. — Предлагаю разобраться с этим, когда окажемся на земле, — выдает гениальную идею Павел. — Двигай вперед, — приказывает Костенко, и Павел почему-то слушается. Соскальзывать понемногу по металлическим балкам — не великая сложность, особенно без девушки — пусть легкой и нежно любимой — на плечах. У Паши была небольшая надежда, что когда они спустятся, всё прояснится, но ничего подобного не случилось. Деревья как будто разного времени года, играющий в кронах ветер, остановленный в конкретном мгновении. Рядом с колесом — люди. Паша замечает вдалеке знакомую белую волгу, на скамейке сидит парочка, другая скамейка — с облезлой краской. Асфальт где-то изъеден временем и трещинами, где-то почти черный, совсем свежий, а кусками заменен на брусчатку. «Хрень какая-то», — думает Паша.

Гнев

Костенко с силой пинает ни в чем неповинное дерево, то сбрасывает несколько пожелтевших листков, но те замирают в воздухе, не успев коснуться земли. Павел от него недалеко по эмоциональному состоянию, подходит сзади и хватает за плечо. Нельзя так делать с агентами ФСБ. Нельзя подходить к Костенко со спины, и хватать за плечо без предупреждения тоже нельзя. Сергей бьет, не задумываясь, на одних рефлексах, попадая локтем в нос, разворачиваясь корпусом. Делает шаг назад, к дереву с замершим рядом с ним листьями. — Паша, блять… — выдыхает он вместо извинений. — Да твою ж мать, — шипит парень подставляя к разбитому носу руку, — Какого черта?! — Ты меня сюда притащил, ты мне и ответь! — рычит Костенко. — Зато я убедился, что ты не фантом! — дерзит Паша, за что чуть не получает снова, благо, готовый к новому выпаду, успевает чуть-чуть уклониться. Но и Костенко не промах, поэтому бьет метко, прицельно, быстро и по кадыку. Паша хрипит что-то непечатное в ответ. Костенко начинает бесится: — Так, парень, давай без шуток. Что ты задумал? — Я тоже не в курсе, где мы и почему тут всё такое… неправильное. Поругались. И подрались. Но сидели какое-то время на асфальте, смотря друг на друга, как разогнанные по углам волки. — Мир? — Вооруженный нейтралитет, — отвечает Павел, не чтобы дерзко, но без искры. Наверное, поэтому нового пожара не происходит.

Торг

Не получилось за несколько дней разобраться, что происходит. Ничего и не происходило. Замерзший город не отмирал, события и вещи разных ветвей времени оставались недвижимы в своем беспорядке. И если три из них Паша мог легко отличить, то были и весьма странные вещи, вроде россыпи идеально-гладких шаров зеленого цвета возле частично разрушенного кинотеатра. Хотя, несколько дней — понятие весьма условное, потому что облака не двигались, солнце не садилось и не вставало, блином зависнув над горизонтом. Со странными находками пришлось смириться, как и с отсутствием времени. Самой большой проблемой была полная тишина. Не всякое совершенное действие (вроде пнутого по дороге камешка) имело последствие. Результат приходит со временем, а его тут не было. Не было проблем и с биологическими потребностями, есть-пить не хотелось, но не было и ощущения сытости, а есть местные продукты нужно было с оглядкой. Мало ли, застрянет, не переварившись. Первый условно-час из этого странного не-времени они провели, разойдясь по разным концам города — видеть друг друга не хотели. Костенко отправился в уже-но-все-ещё-не его квартиру, Паша пошел к бункеру. Встретились возле колеса. Тишина была полной и абсолютной. Она доводила. Оба понимали, что не продержатся долго, и друг друга встречали почти с радостью, потому что лучше слышать чужие шаги и знать кто это, чем пугаться собственных галлюцинаций и слышать, как кровь течет по организму. Был заключен молчаливый договор держаться вместе. Оба перестали винить друг друга в творящемся вокруг безумии, но Костенко нужна была помощь, но он об этом говорить не хотел, и беспомощность свою упорно не признавал. А Паша всегда был ответственным, пусть в силу возраста и опыта не совсем понимая, что и как. Паша просто не мог смотреть, как человек, который им помог, поможет или помогает прямо сейчас… В общем, как хороший в целом человек страдает ни за что, потому что по сути… — Давай так, — говорит Паша, умевший лаконично разложить всё по полочкам, — Мы оба накосячили. — А отвечать как? — Перед кем? — задает резонный вопрос Павел, смотря в застывшие лица прохожих, — Перед ними? Им не до нас. Люди тоже были той ещё проблемой, но и к ней оба привыкли. Не двигаются — и ладно. Себе они небольшую площадку от этого очистили, отнесли всех, кто там был, к сторожке. Она одновременно горела и была заброшенной. — Не уходи далеко, — с привычно-приказным тоном, но и с привычной обеспокоенностью в интонациях и глазах говорит Сергей, — Мало ли, куда и в когда нас выкинет. Паша с этим соглашается. Предложение звучит здраво. В квартиру таскаться каждый раз не хочется, хотя бы потому, что в советское время там жила какая-то любительница кошек, а углы зловеще темнели провалами зоны. Ничего от квартиры Сергея не осталось, да и толку. Домом это не было, на работе куда больше времени проводил. Перебираются они в бункер, там всё, что нужно, есть, пусть и не всегда этим нормально пользоваться получается. Сдвинули попарно кровати, накидали матрасов с верхних коек, вполне цивильно получилось. И временные аномалии этого места почти не коснулись, так что постоянно натыкаться на непохожие и совершенно разные части истории одного места в этом не-времени не приходилось. — Тем более, если нас выкинет, то бункер меньше всего менялся, — сообщает Паша тоном бывалого путешественника во времени, — В самом опасном случае, то есть, если окажемся в Зоне, которая не захочет нас выпускать, просто дождемся утра и пойдем. Это похоже на некое подобие утешения. Только поэтому Сергей кивает, не задавая тысячу и один вопрос, и даже глаза свои пронзительные прикрывает, переставая смотреть взглядом работника КГБ. Рассказывать о том, что этот план провалился, Паша не станет. У Костенко много воспоминаний, которые ему не совсем принадлежат. Ощущать себя образом трех разных версий себя дико странно и нервирующие, но и с этим Сергей разбирается, лишь бы не вспоминать и не видеть наплывающих друг на друга лент кинохроник его жизней. Они ходят по городу, много читают всяких книг и журналов, которые попадаются. Тем более, что советская библиотека почти вся есть, только читать там почти нечего, и Паша впервые понимает, что тоскует по книгам. Не расстаются надолго и не расходятся далеко друг от друга, потому что тишина замерла кругом, и стоит единственному, кроме тебя, источнику звука отойти хотя бы на полкилометра, становится плохо. Не физически, психологически. В какой-то момент им обоим приходит в голову мысль о том, что если бы они были тут не вдвоем, они бы сошли с ума меньше, чем за сутки, сведенные с ума полной тишиной и неподвижностью всего вокруг, застывшего мира и ни к чему оказавшегося тут собственного тела. Чужого для этого места. Лишнего. Ходят рядышком они чисто из необходимости, зато отношения между ними уже почти приятельские. Сергею не нравится эта тенденция, но альтернативный вариант — помешательство, при том двойное — ему не нравится ещё больше. Паше… странно. Он не до конца может понять и разграничить желания: свои, Зоны и Ника. И если с Зоной всё более или менее понятно, то Ник… Ник оказывается чуть глубже, чем представлял себе Паша. Для него это был он сам, всё такой же ответственный. Готовый за друзей остаться в прошлом, чтобы самому себе шанс дать на будущее. Хоть какое-то. Павел немного узнает интересного о Никите, но то, как ведет себя он-из-другого будущего, много чего говорит. Между ними просто бездна в три десятка лет, так что не удивительно. Воспоминания Никиты были очень болезненными хотя бы по одной причине. Никита (Паша) друзей потерял, и жил с этим двадцать семь лет. Каждое воспоминание — сгусток боли, незаживающая рана, единственная цель — мнимое избавление, спасение в исчезновении. Однако все эти воспоминания дают Паше надежду, что он тоже может выдержать. Ведь в Никите есть-был-будет стержень из прочнейшего сплава, он прочнее стали. Значит, и в Паше есть что-то похожее, и держаться следует хотя б из уважения к этому самому Никите. У Сергея тоже воспоминаний много, и много не-его поступков, которые надо объяснить и понять. Становиться озлобленным на ребят психом не хотелось, и хотя не все воспоминания Сергей мог увидеть, того, что узнал, оказалось достаточно, чтобы понять — будь он чуть менее… мстительным, то ничего бы и не случилось. И лучше выучиться на чужих ошибках, чем творить собственные. Ошибки иногда слишком дорого стоят.

Депрессия

Паша лежит на двух матрасах, смотрит в потолок. Слушает спокойное дыхание Костенко, лежащего на койке напротив. Вставать смысла и желания нет, и мысли его занимают самые печальные. Скользкое ощущение потерянности протискивается сильными щупальцами в душу, липкий страх заполняет следом сердце, которое точно от такого ускоряется. Сергей наверняка слышит чуть учащенное и неглубокое дыхание. Взгляда в потолок и поднятых домиком бровей не видит, но предполагает. — А что, если мы никогда не вернемся назад? Хоть куда-нибудь? — задает вопрос Паша. У Сергея, на самом деле, тот же вопрос, и возник раньше, но самое ужасное в том, что Костенко на это ничего не может ответить. У него на это ни ответа, ни утешения, ни хоть сколько-нибудь явных прогнозов. Сколько они здесь? Доигрались, что называется, с перемещениями во времени. Сломали. — Мы с тобой к хуям время поломали, — усмехается Сергей, шутя, — Так что оно могло на нас и обидеться, запереть в самом себе. — Думаешь, время действительно могло нам отомстить за всё это? — спрашивает Паша, и в его вопросе такое искреннее недоумение, что Сергей жалеет о своей неумелой попытке утешить. — Расскажи мне о своих друзьях, будь добр, — говорит Сергей в своей обычной манере. Паша думает, что ещё никто там не уходил от вопроса, но примерно понимает, зачем Сергей это делает, а потому отвечает, не надеясь на понимание и сочувствие, но выговориться хочется, лишь бы не чувствовать липкого страха перед вечностью в замершем мгновении: — Ну, Леха он… как пес. Бешенный. Он настоящий псих, но преданный тем, кому доверяет. Мозгов у него прибавилось в Советском Союзе, но не намного, так что он… неправильный весь какой-то. Столько проблем принес, будто сам себе пытается доказать, какой он плохой и как его надо ненавидеть. Может, наказывал себя за что-то, а может, наоборот, сам себя наказывал, чтобы другие ему ничего не говорили. Бабник он, хоть Настю Леха любит. Это же он предложил вечеринку устроить, Перфилову привел, Настя его запалила за этим делом. Пришлось выручать. Друг, как никак. Сергей слушал внимательно, но не перебивал и не задавал вопросов, и Паша чувствовал, что отчасти благодарен ему за это. — Гоша трус, конечно, но иногда его следовало бы послушать. Не всегда, конечно, но ему просто повезло меньше. Мы ведь до всего этого и знакомы с Гошей не были, его Леха где-то достал. Вырос, может, тоже бы поменялся. Настя яркая, живая, бунтарка. Не я её так назвал, мужик один, но с характером он угадал. Советская правильней, чем… чем моя, но и эта Настя, она… тоже такая. Аня легкая, живая, добрая — иногда до раздражения добрая — и какая-то неправильная. Ну не бывает в жизни таких светлых людей, особенно детдомовских. А она была. Есть. Будет. Надеюсь. Чем дальше, тем меньше остается слов, хотя вряд ли Настю Паша любит меньше, чем Гошу. — Ты их всех любишь, — подводит очевидную линию красным под всем сказанным Сергей. — Они мои друзья, — не терпящим возражения тоном отвечает Паша, — А у меня ощущение, будто тут я их всех предаю. Я ничего сейчас не делаю, да и не вижу в этом смысла. Им может быть нужна моя помощь, а я валяюсь тут, как кусок бревна, застрял, ещё и тебя с собой прихватил. Как они там? Сергей смотрит взглядом в стену, сидит на кровати и думает, что пашиным друзьям очень повезло с ним. В голове всплывает не-его воспоминание и ощущение, что скоро всё должно кончится, какая-то досада и яркая цель, как маяк, которая оказалась совсем рядом. — Это ведь я был? — спрашивает Сергей. Ответ очевиден, но сцена в бассейне до того странная, что не спросить он не может. — Один из разов — да. Я тебя тогда убить был готов. — А сейчас? — А сейчас смысл? — спрашивает он, как будто это самый очевидный факт, — Ты ведь не виноват в том, что сделал прошлый-ты. Это ведь и не ты был. Какой смысл вообще пытаться что-то сделать, если в этом месте нет результата? Они молчат. День-два-месяц — здесь непонятно. Внутренние часы тоже в последнее время сбоят ещё больше, хотя проверить, опять же, никакой возможности. Найденные механические часы останавливаются через пару минут каждый раз. — Мне страшно, — вдруг говорит Сергей, — Так же как и тебе. Я боюсь, что останусь тут навечно. Буду блуждать по знакомо-незнакомым улочкам, а потом просто лягу и замру. Не живой. Не мертвый. Просто остановившийся. Паша удивленно приподнимает голову и садится на кровати, смотрит в голубые глаза генерал-майора ФСБ, не совсем уверенный, правильно ли расслышал. — Вот только, — пробормотал он, но в тишине вокруг слышен любой шепот, годами, блять, проверено, — Ещё больше я боюсь того, что в той, реальной жизни, может быть абсолютно также.

Принятие

Это просто. Просто, но не легко. Просто привыкнуть к жизни, к постоянному присутствию рядом другого, похожего на тебя внутренне человека. Они и не знали, что у них так много общего, хотя иначе они бы просто перегрызлись ещё тогда, в первый день. Может, и дня не прошло. Здесь нет времени. Сергей иногда заглядывает в глаза Паши и надолго там пропадает. Время у них теперь есть. В глазах парня можно прочесть всё, настолько они открытые миру, транслирующие каждую мысль. Костенко смотрит в эти глаза, и с точностью, учитывая весь свой опыт, может сказать, о чем тот сейчас думает, но вместо этого только отмечает: — В Академию тебя с такими глазами бы не взяли. Слишком много в них всего для тех, кто должен слишком много видеть. Тебя легко прочитать, хоть пособия делай. — А у тебя очень уставшее лицо. Выспись как следует или отпуск возьми. Сергей пожимает плечами. Слова про отпуск и полноценный сон звучат глупо, но заострять внимание на этом не хочется, это ведь никому не надо. — Я тебе за всё это время столько тайн государственных выдал, что меня спокойно и под трибунал отдать могут, и… пристрелить обоих тихо, чтобы не выболтали. Паша ухмыляется, но по-доброму, не стремясь больше дерзить, язвить. Будто изнутри спокойный: — Я тебе тоже столько рассказал, что почти голым себя чувствую. — Я тебя тоже понимаю, — кивает Сергей, улыбается глазами и всем лицом, чуть натягиваются лучики-морщинки вокруг глаз, губы поднимают уголки, и сам он немного светлее становится, — Прочитал. — Да, понимаю, — кивает Павел, — Я, пожалуй, вздремну. Паша не замечает, как вырубается, хотя обычно заснуть получилось с трудом. Костенко смотрит на парня, лежащего на соседней койке, тоже закрывает глаза и незаметно засыпает.

***

Звуки. Первое, что понимает Паша. Звуки вокруг, очень много звуков. Птичий гомон. Шум машин. Тихое гудение вентиляторов в компьютере. Шуршание воды по трубам. Он лежит так, не открывая глаз. Минуту, две, три. Привыкает к обилию информации. Долго лежать в одной позе оказывается… неудобно. Паша открывает глаза. В квартире светло. Солнце, огибая занавески, мягкой поступью заходит в комнату, любопытно заглядывает в зеркала, играет с блестящими предметами, оставляя на них блики. Ветер играет со шторами, щекочет кожу каждым порывом, вызывает мурашки. Паша встает с дивана, на котором уснул, стягивает плед. Живот урчит от голода, и это чувство кажется таким прекрасным, что хочется петь. Паша готовит нехитрый завтрак и дожидается того момента, когда встанет Сергей. На часах одна минута проходит за другой. Всё меняется, время течет. «Ничего нет хуже постоянства», — думает Павел. Однако и эта мысль сменяется следующей, а потом все они пропадают, потому что из спальни выходит немного помятый Сергей. — Ты ведь понимаешь, что отпустить тебя я сейчас права не имею? — Это шантаж? — спрашивает Паша. — Он самый, — кивает Сергей, — Я привык к тебе. Узнал тебя. — Нам просто нужно было немного времени. Это «нам» звучит правильно и уместно, так что незаметно почти. Сергей благодарит за приготовленный завтрак, умывает лицо водой из-под крана, садится за стол. Им просто нужно было время, чтобы понять друг друга.