Для ценителей

— Ты если стремаешься... Хочешь я? Снизу, — окончательно припечатывает Андрей, неловко придерживая его за рукав. Вова не вырывается, еще не успевший разозлиться, но уже оглушенный этой невнятицей и тоскливым взглядом, старательно удерживающим его взгляд. Почему-то даже не стыдно. — Кис, ты накурился или что, ну? — все-таки срывается он, но голос звучит устало, совершенно не так, как нужно, чтобы одернуть. — Нет, — Андрей упрямо качает головой, — я подумал... — Членом ты подумал, — прерывает Вова, — а теперь головой попробуй. Андрей отшатывается от него, смущенно отворачивается, оставляя на виду только профиль с покрасневшим кончиком уха. Нервно передергивает плечами, словно пытаясь сбросить какое-то неуютное ощущение. Обиделся, — понимает Вова. — Ну и ладно. Ну и хрен с ним. Это же Киса, халявное пиво — цена любым его обидам. Только без чужой руки, теребящей за предплечье, самому тоже становится как-то неуютно. — Пойдем поднимемся, чего застряли в подъезде? — произносит он и, не оборачиваясь, начинает восхождение по лестнице мимо вечно сломанного лифта, уверенный, что друг потянется следом. *** Все начинается с легкого LM и грустного собачьего взгляда, который Вова в дальнейшем назовет «тем самым» взглядом. Но основное зло, безусловно, исходит от легкого LM. Кто вообще придумал курить легкие сигареты? Вова зажимает порезанную в драке ладонь грязным носовым платком, тоскливо думая, где бы посреди ночи найти хоть одну работающую аптеку, а Андрей суетится рядом, относительно целый, но испсиховавшийся словно восьмиклассница. После очередного «Вован-а-круто-ты-тому-хмырю-врезал», Вова не выдерживает. — Закурить достань, — просит он, старательно отклеивая ткань от начавшего уже подсыхать пореза. Андрей торопливо кивает, неприлично радостный тому, что может выполнить такую простенькую просьбу. Он прикуривает гребанный LM и протягивает сигарету Вове. Тот выразительно демонстрирует заляпанные кровью руки и тянет шею, чтобы из чужих пальцев затянуться сигаретой. Все происходит тогда. Взгляд у заткнувшегося Андрея становится каким-то окончательно потерянным, а сам Вова случайно касается губами его дрогнувших пальцев и ошалело думает: пальцы. Блядь. Вот же вашу мать. Как будто раньше не видел их по двадцать раз на дню. Андрей тогда на удивление понятливо отшвыривает сигарету, но чертов просительный затравленный его взгляд никуда не девается. Впрочем, Вове удается как-то почти спокойно прожить с этим еще пару лет. *** — Матери нет, — зачем-то объявляет он, хотя пустая квартира и так не откликается на их вторжение никакими звуками. Андрей торопливо кивает, едва бросив взгляд в сторону кухни. Напрягается, пытаясь спрятать пальцы в рукава, он так вечно, когда собирается психануть. — Поговорим? — примирительно предлагает Вова. Он понятия не имеет, что такого умного и важного собирается сказать, чтобы исправить ситуацию, но уверен, что кто-то должен это сделать, и этот кто-то — явно не Киса. Только вот отрицательное покачивание головы — явно не то, к чему готовился Вова. — Неа, — выдыхает Андрей где-то совсем близко к его уху. — Допизделись уже. Он пытается развернуться и открыть дверь, но Вова с наконец всколыхнувшейся яростью впечатывает его в створку спиной. — Что ты делаешь опять, мудак? — почти ласково шепчет он. Андрей смотрит в ответ молча, тяжело, неотрывно. Надо было дать ему уйти. А завтра сделать вид, что ничего такого и не было, поговорили, разбежались, мо-лод-цы. Впрочем, все это тоже не впервые. Чужой ремень расстегивается легко, Андрей судорожно вдыхает и снова замирает укоряющей статуей. Вова утыкается лбом ему в плечо, потому что смотреть в глаза откровенно не хочется. Он делает все почти правильно, по крайней мере, здраво, но отвратительное ощущение ошибки не пропадает. Киса пахнет сигаретами и какой-то дрянью после бритья. Все это неуместно успокаивает, как успокаивают тревожное расстройство любые компульсивные действия. Вот, например, Вове нравится мять в кулаке ткань Кисиной футболки. Этого отвратительного ощущения покоя нельзя добиться больше ни с кем. Хотя, казалось бы, вот человек, вот тепло, запах, прикосновения, не вызывающие отторжения. Но на краю сознания маячит раздражающее «не то». Вове нравится уговаривать себя, что он просто привык. Привык к Андрею, и точно так же сможет привыкнуть к какой-нибудь девчонке, выработать в себе этот условный рефлекс впадать в уютный анабиоз, прижавшись к чужому плечу. Только вот не получается пока что ни-хре-на. Андрей откидывает голову, ударяясь затылком о многострадальную дверь, и это капитуляция. Впрочем, проиграли сегодня все. Но — все еще не конец истории. Чужая ладонь проскальзывает под резинку спортивных штанов, и Вове кажется, что хрен-то вот сейчас у него встанет от волнения, но встает как по команде. Это тоже привычно. Все происходит как в паршивом андеграундном кино, — думает Вова. — Психанули и бросились друг другу дрочить, словно драматические герои высокодуховного порно для ценителей. Того, которое вроде как с сюжетом. Зло дрочить, — с самоуничижением, доставляющим какое-то уже мазохистское удовольствие, добавляет он. Только хер там был. Пальцы Кисы неловко касаются его уха, обводят линию челюсти, и с боязливой осторожностью, но все-таки заставляют оторваться от уютно пахнущей футболки и поднять голову. Ничего-то нет в этом злого. — Да пошел ты, Андрей, — испуганно произносит Вова, теперь совершенно уверенный, что все его предыдущие возражения были напрочь проигнорированы. Конечно, никто никуда не идет, это было бы слишком затруднительно в их положении, но неожиданно Вова начинает понимать постоянную эту потребность Андрея ни к месту и без умолку пиздеть — так и правда кажется, что выстраиваешь между собой и людьми хоть какие-то границы. Достаточно хрупкие, впрочем, — понимает он в следующий момент. Киса, как вполне даже настоящий выловленный между помойных баков кот, толкает его лбом в плечо, требуя поглажки, потом сразу же переключается на шею, потершись о нее носом, и заканчивает мягким необязательным поцелуем в уголок рта, на который Вова не успевает среагировать совершенно никак. Дрочить друг другу и целоваться в конце концов почти то же самое, что просто дрочить, — успокаивает себя Вова. Андрей больше и не лезет с попытками поцеловать его, но сам Вова теперь уже ощущает, что — хочется. Нужно. Можно. И все катится под откос настолько неумолимо, что остается только утешать себя, что так оно и было задумано. *** И целуется Андрей все-таки чудовищно. Не чудовищно плохо, но ровно так, чтобы невозможно было перепутать с кем-то другим, забыть, заменить, успокоить свою совесть хоть какими-то оправданиями. С девочками все обычно не так, даже когда они собираются вести. Девочки все-таки немного любуются собой, немного пытаются угодить, немного играют в какую-то игру про идеальную любовь. Этот нихрена не играет, такой до жути незамысловато-искренний, что Вове хочется собраться и бежать, не оглядываясь. Что-то ломается совсем окончательно, и Вова начинает уже в каждом жесте отмечать это требовательное «Сделаю все, как ты хочешь. Скажи, чего ты хочешь? Ну, скажешь?». Самое страшное, что это было и раньше, было-было-было, вовсе не взялось из ниоткуда, просто он, дурак, не собирался замечать. А теперь поздно шарахаться от каждого жеста, и он, как привык, пускает все на самотек. Самое глупое, что он сам понятия не имеет, чего же хочет, и уж точно не может сказать. *** — Вов, а ты думал о том, чтобы это... Дети и все такое, — Андрей лежит на спине, глядя в потолок с нездоровой мечтательностью, и Вове хочется от души вломить ему по ребрам, ведь до чего только что было хорошо... И вот, называется, приехали. Никто и не ждал. — Думал, конечно, — нехотя признается он. — Меня мать скоро живьем съест, если я не начну домой водить кого-то, кроме тебя. На последних словах он понимает, что говорит, кажется, какую-то резкость, и успевает даже почувствовать секундный тревожный холодок под ребрами прежде, чем этот мудак начинает в голос ржать. — Ну ты герой-любовник вообще, — сквозь смех выдает Андрей, и Вова, отчетливо краснея до самых ушей, все-таки засаживает ему кулаком. Но тот почти уворачивается, безусловно готовый к такой реакции, и, видимо, вдруг понимает, что вполне удобно улегся, потому что устраивается на подушке Вовы, задевая скулой его плечо, и замирает. — У тебя такое лицо было, надо было сфоткать, — сонно ворчит он. Обещает: — В следующий раз. Вова хочет хотя бы мысленно возразить, что никакого следующего, но и сам уже понимает — будет. И даже испугаться у него не получается. Сквозняк шевелит легкий тюль на окне, со стены оглушительно тикают часы, во дворе кто-то пьяно и бессмысленно орет, и ничего не вызывает раздражения, как будто присутствие Кисы, его нелепое сопение под ухом — это как наркота, пусть не дающая никакой эйфории, но надежно притупляющая неприятные ощущения. Как анальгетик, красивые зеленые таблетки на больничной тумбочке. Все обязательно будет плохо. Может быть, даже еще хуже, — отстраненно думает Вова, не ощущая в себе никаких сил, чтобы хоть как-то уклониться от этого невнятного грядущего «очень плохо». — Правильно думаю? — спрашивает он у Андрея, попытавшись подергать его за взмокшие пряди на затылке, но волосы оказываются слишком короткими и приходится просто взъерошить их. — Все, как ты скажешь, — послушно соглашается тот, даже не спрашивая, какого там дерьма Вова нафантазировал у себя в голове. Вечно-то он со всем соглашается. И все, безусловно, катится под откос. Как и всегда у них двоих.