Повелитель крыс

До эпидемии Марк вёл обычную, ничем не примечательную жизнь: работал в порту, иногда по вечерам играл в карты без особых успехов и выпивал пинту эля в день жалованья, покупал книги, не заводил близких друзей и чурался хлопотной семейной жизни. Хибара на краю Гнезда Нищих его вполне устраивала, а для любителей залезть в чужой карман он держал при себе охотничий нож — всё, что осталось в наследство от непутёвого отца, — однако на рожон не лез. Одиночество его вполне устраивало. Первые смерти прошли незамеченными: в Гнезде Нищих постоянно умирали бродяги и одинокие старики; голод и вездесущие сквозняки подкашивали здоровье независимо от возраста. Удостоверяясь, что не произошло убийство, стражники как обычно отходили в сторону, а затем и вовсе исчезли с улиц. Эпидемия разгорелась стремительно, цеплялась за каждого встречного и разносилась из таверн и рынка по домам, где ждали любящие семьи. Марка спасла нищета: оставшись без работы, когда стражники перекрыли основные районы, он безуспешно пытался набрать еды в долг у лавочника, а затем, обозлённый на весь мир, заперся дома. Оставалось наблюдать из окна за толпами нищих, хлынувших к городским воротам, однако лучники на постах стреляли без предупреждения. Ночь осветили погребальные костры, вырытые на улицах; женщины с умирающими детьми на руках молили помочь им. Родственники заворачивали тела в простыни и бросали в пламя, но Марк мог поклясться, что иногда слышал приглушённые крики. Лето шло на убыль, ночи в Невервинтере становились холоднее и, казалось, длились целую вечность, а днём солнце редко пробивалось из-за туч. Оставалось лишь экономить силы, однако сон не шёл; едва задремав, Марк подскакивал в мокрой от пота постели, ощупывал себя и заглядывал в маленькое зеркальце, однако не замечал изменений, а когда вновь проваливался в кошмары, ему снилось собственное посеревшее лицо, сползающее с черепа луковой шелухой. Иногда во тьме чудилось движение: незнакомец в чёрном, невероятно высокий и сутулый, переходил, приплясывая, от дома к дому и заглядывал в окна. Когда очередь доходила до него, Марк прятался под ворохом одеял и старался не дышать. Чтобы не выдать себя, он давно не топил печь и дрожал — от ужаса и холода. Через несколько долгих дней квартал обезлюдел; лишь тоскливый собачий вой напоминал, что Невервинтер не провалился в План Фугу. Безотчётный, почти животный ужас заставлял безвылазно сидеть дома, однако голод гнал наружу, в тёмную, полную болезни и смерти ночь. И всё же выйти Марк не решался, пока однажды не встретился со своим главным страхом. Без сил, потеряв счёт времени, он выглянул из окна, вопреки здравому смыслу надеясь на появление жрецов Тира с лекарством, но застал незнакомца в чёрном у дома напротив. Тот тёрся о стекло, словно кот, почуявший дурманящую мяту, а затем резко развернулся и уставился прямо на Марка. Лица не было — лишь одна густая чернильная тьма таилась под капюшоном; балахон бугрился и быстро менялся, словно каждая мышца приходила в движение. Потеряв интерес или же не заметив ничего стоящего, незнакомец согнулся ещё ниже и нырнул в переулок, точно юркая ласка. Та ночь перевернула жизнь Марка с ног на голову. Он тут же оделся, зализал отросшие сальные волосы за уши, отпер дверь и без страха переступил порог. Гнездо Нищих задыхалось от запаха палёного мяса — неудивительно, что собаки сходили с ума. Старую мостовую разбили, чтобы вырыть ямы, и камни с мелкой крошкой шуршали под ногами. Спотыкаясь, Марк добрался до лавки и набрал с земли несколько картофелин. Деревянные полки были сломаны, а овощи разбросаны, словно толпа нищих напала на торговца скопом и набрала, что попалось под руки. Однако сейчас улицы пустовали; силуэты домов с зияющими тёмными окнами замерли вокруг мёртвыми остовами. Марк был один, но совершенно не боялся — наоборот, чувствовал упоительную власть над улицей и теми, кто ещё прятался в маленьких комнатах-коробках. Перекусив печёной картошкой, Марк задумался, сколько он сможет так протянуть, и снова отправился на улицы. Шаги давались всё увереннее. Без надзора стражи можно было позволить себе всё, однако Марк забрался в свой первый дом не сразу: провозился с замком, а затем догадался разбить окно булыжником. Боязливая натура требовала выбить и осколки из рамы, поэтому пришлось поискать в темноте подходящий инструмент — доску от лавки. Кто-то прятался за шкафом и выпрыгнул на Марка со спины. Размышлять было некогда; отцовский нож как родной лёг в ладонь. От испуга Марк бил наугад, чувствовал, как лезвие проникало в тело, и наносил новые удары, пока человек не обмяк. Рубашка прилипла к груди от крови; его трясло, однако ощущение, когда выходишь живым из битвы насмерть, необъяснимо опьяняло. Вся прошлая жизнь Марка, инертная и вялая, прошла взаперти — своего дома, страха и правил, — но теперь он понял, что готов сделать это снова. Невервинтер пал, терять стало нечего. От больных, едва дышащих несло чем-то отвратным, противоестественным, однако чаще Марк находил трупы. Он был осторожен, хотя и не гляделся в зеркала, как раньше, и не задерживался подолгу: проводил день «в гостях», где было чисто, и шёл дальше. Чужие, уже прожитые жизни, поглотили его. Кто-то пытался в первую очередь спасти ценности и прятал мешки с золотом под обветшавшими кроватями, должно быть, в надежде вернуться. Влюблённые умирали, держась за руки. В тайном прибежище какой-то банды хранилась целая коллекция оружия, а также инструменты для пыток — в подвале Марк обнаружил стул в центре огромной лужи крови и пришёл в дикий восторг. На запах разложения сбегались полчища крыс: они и раньше тайно царили в Невервинтере, но с приходом чумы накопили силы, размножились и озверели, потеряв остатки страха. Словно вода, крысы проникали в дома через щели, стоки и подвалы, наполняли ночь мерзостным скрежетом, что эхом отдавался где-то в костях. Марка будто теснили из города. Он понимал, что, пожирая заражённую плоть, крысы переносили чуму, но ничего не мог сделать. Лишь заслышав шипение или заметив толстый розовый хвост, Марк расплющивал их, словно мух; их экскременты постоянно прилипали к подошвам. Когда он впервые почувствовал жар, страха не было. Марк ещё помнил о тех, кто прятался и, возможно, успешно отбивался от крыс. Их выживание казалось ему несправедливым. Близость смерти толкала глубже в безумие, он помешался на мысли, что должен оставить свой след на прекрасном лике Невервинтера, и взялся за инструменты для пыток. Последние живые люди прятались в погребах и складах, запирали двери, однако Марк всегда их находил и доводил работу чумы до конца. Он сравнил бы их с крысами, но те вальяжно расположились на останках города. Потребовались долгие часы, чтобы научиться аккуратно отделять кожу от мяса. Постепенно Марк перешёл на лица — чистые, без уродливых язв, — но в итоге так и не добился совершенства из-за появившихся судорог. Маска вышла рваной, склеенной из маленьких клочков и кровящей, однако она надёжно скрыла посеревшую кожу. В пустующей таверне Марк праздновал своё перерождение, пил эль, которого теперь было в избытке, и закусывал вяленым мясом — до подвешенного крысы не добрались. Более изысканное пойло попробовать не вышло: бочки были погрызаны, да и утопленные тушки не вызывали гастрономического возбуждения. Вино с чумными нотками — вкус сезона в Невервинтере! Марк смеялся, приплясывая в тишине разгромленного зала, и нарекал себя хозяином Гнезда Нищих, лордом чумного дна. Маска расходилась из-за широкой улыбки, по волнам морщин, сползала вместе с родной кожей, а чужая ледяная кровь текла за шиворот. Лоснящиеся от обжорства крысы реками собирались по углам, грызли, шуршали и дрались за лакомые куски. Невервинтер оставалось только сжечь — никто и никогда не вернётся сюда, — и Марк, как милостивый лорд, с удовольствием прекратит страдания, сгорит вместе с ним. Столь яркий след точно все заметят. Он представлял, как вспыхнут старые деревянные хибары, храмы справедливых и добрых богов, притоны и таверны; пепел Гнезда Нищих заживо похоронит замок Невер вместе с Нашером и лживой шлюхой Арибет. Ведь организм даже с одним отказавшим органом нежизнеспособен. Марк решил начать с той же таверны и крепкого пойла в подвале, захватил огниво и пару факелов, однако его отвлёк громкий стук, словно за стеной упало нечто крупное. Возможно, кто-то прятался в подсобке. Приготовив любимый нож, Марк прокрался к тесному коридору, прислушался — шорох нарастал — и, предвкушая веселье, выбил дверь. Трупный смрад ударил в нос: в маленькой каморке устроили мертвецкую. Простынь, укрывавшая тело с головой, шевелилась и бугрилась, словно под ней что-то кипело — обезумевшие крысы шипели и дрались, пытаясь поделить свободное место, — а затем мертвец встал. Сотни серых и чёрных тушек вцепились в свою добычу и повисли, бешено подёргивая хвостами. Маленькие красные глазки таращились на Марка из нор в рыхлом животе; шматки плоти больше походили на серую жижу и сотрясались при каждом тяжёлом шаге. Труп распахнул пасть, полную отлично сохранившихся зубов, и потянул руки к Марку. Крысы с визгом падали, разбегались или пытались цапнуть за обглоданные ступни. Обуздав ступор, Марк бросился обратно в зал и застал толпу нежити. Казалось, она стекалась отовсюду, перелезала через выбитые окна и падала; кости хрустели, однако ни вывихи, ни переломы не остановили шествие. Серые тела, обросшие струпьями, редко чередовались с более свежими — с изуродованными лицами и содранной кожей. Все, к кому Марк заходил в гости, вернулись за ним. Из-за спин вынырнул юркий незнакомец в чёрном и в два широких плавных шага обогнал мертвецов, пригнулся, точно перед прыжком, и наконец поднял голову: под капюшоном белел голый череп, а из провала глазницы выглядывала чёрная крыса. Тысячи других грызунов ползали под балахоном и заливались мерзким свистом. Марк чиркнул огнивом, поднёс его к своей одежде и расхохотался.