Желтое небо

Анне кажется, что время замедляется, и, выходя на террасу, она тяжело шаркает башмаками, хотя ей всего тридцать два. Она переставляет ноги — одну за другой, одну за другой — так медленно, что можно состариться. Анна держится за перила и смотрит на небо, такое пепельно-желтое и тяжелое, и от него голова болит сильнее, чем от цветущего весной жасмина. Боль бьет в висок и, как жирный земляной червь, переползает на лоб, медленно копошась и там. Анна касается лба рукой, но — как всегда — ничего. За спиной снова шипит и капает с котелка в очаг выкипающая похлебка. Анна оглядывается и думает, что только поставила ее, но когда доходит до печки, угли уже залиты густым варевом, и все нужно начинать сначала. Воздух густой, как кисель, и вдыхать приходится дважды, а то и трижды, чтобы продохнуть. К вечеру становится легче, но холоднее, а в холоде не хочется даже двигаться. Анна стоит у остывшего очага, ведь утром его снова нужно разжечь. Она больше не отходит, потому что знает — время растянется, оплетет, и огонь прогорит быстрее, чем она успеет вернуться из амбара. А ведь нужно накормить детей и Родерика. Но детей она не видела еще дольше, чем не ходила в амбар, и неделю назад у его дверей перестал выть пес. Родерик больше не отзывается. Обычно он приходил домой, пахнущий после работы в шахте потом, камнем и смолой, и курил трубку на террасе, но вот уже второй день он неподвижно сидит там в кресле, глядя на низкое пепельное небо. И Милия, ее подруга, веселая румяная толстушка из соседнего дома, тоже. Прежде она забегала каждый вечер, рассказывала новые сплетни, но однажды, когда небо впервые покрылось пеплом, а время начало превращаться в вязкую жижу, как в куче сгнивших яблок, не появилась. И на следующий, на следующий, на следующий день тоже. Анна видела ее однажды — Милия неподвижно сидела у дверей своего дома, а у ее босых ног крутилась большая черная крыса. Вспоминая все это, Анна думает: «Ничего. Это все ничего». Она вешает над огнем котелок с водой и горстью крупы, и жар от углей плавит кожу на ее пальцах, обнажая белые суставы. С тех пор, как время перестало быть временем, Анна выходила на террасу дважды: первый раз, когда упустила похлебку, и теперь. «Какой стыд, — думает она, глядя на старые перила. Они сплошь покрыты диким вьюном, да так крепко, словно не Анна своими руками выпалывала из палисадника каждый сорняк, — так запустить свой дом». Родерик все еще неподвижно сидит в кресле чуть поодаль, и она хочет окликнуть, чтобы он принес из амбара тяпку. Сухие губы приоткрываются — но не более. До амбара приходится идти самой. У его ворот застыл острый запах мертвечины, а за сорной травой уже почти не видно пса. Анна думает, что это к лучшему; тело ссохлось, шкура сгнила тут и там, а шерсть повылазила грязными клочьями. Если его увидят дети, то очень расстроятся. Ее хватает всего лишь на один замах, да и замахом это назвать сложно. Рука еле поднимается сквозь кисельный воздух и тут же падает, роняя тяпку. Дышать становится труднее, и с каждым вдохом в глотке будто оседает пепел. Анна едва поднимается на террасу и садится рядом с Родериком. Она глядит на него, а он — на нее, и по восковому лицу ползет жирная муха. По губам, отросшим усам — которые Анна терпеть не могла и которые Родерик всегда терпеливо сбривал, — по носу, через глаз, останавливаясь на застывшем зрачке и потирая крошечные лапки. Анна не может подняться. С ее плеч опадает истлевшая одежда, а веки смыкаются так медленно, что она видит, как через пол пробиваются бледные ростки. Тонкие, как жгуты, они ползут и ползут. Анна думает, какая же она ужасная хозяйка. Во дворе кошмар, и обед до сих пор не поставлен, а ростки подбираются ближе. Она уже и не смотрит, но они все тянутся, рвут кожу и вплетаются в кости и жилы. Обвивают, точно венок, колени, и нет ни крови, ни сырой плоти, только сухая кожа разлетается чешуйками. Анна давно не видела неба. Не хочется видеть его желчную желтизну. В памяти оно все еще ярко-лазурное; хотелось взглянуть на него еще хоть раз. Но нечем. Росток, разрывая ситцевое веко, прорастает через пустую глазницу.