Сладкая Мара

Days of Jupiter — Still Feel Your Breathe

Небом, расшитым видимыми квазарами, уже давно правила лунная квадрига, но сон мятежной Хистории потерпел депривацию. Она бездумно смотрела на серебряную колесницу созвездий, пока атласный пеньюар слабо колыхался на ветру, эфирно лаская молочную кожу. Несмотря на лёгкость одеяния, королевское бремя давило на неё даже во время всеобщего затишья, словно амуниция. Она жертвовала собой, чтобы стать лучше для других, но в итоге, приобретя желаемое, потеряла лучшее для себя. Ей больше не услышать споры между Жаном и Эреном, не угостить Сашу хлебом и… Не усмирить чёрствый нрав Имир, который раскалывался под её мелодичным голосом. Я так много хотела тебе показать Так много того, что я никогда тебе не говорила Её, как кажется Хистории, уже давно нет в этой жизни. С её внезапным и безответственным исчезновением всё меняется. Неизменными остаются лишь её ортодоксальная приверженность и привычка осуждать её за долгое отсутствие. Ровные ритмы жизни без неё ядовиты для души, и плесень безразличия всё больше окутывает ростки оптимизма Хистории, которые меркнут почившими светлячками. Кругом гамма из наваринского дыма и антрацитовой трухи. Среди этого густого ахрома иногда так хочется услышать её грубый голос, который растушует тьму, капнув в неё тёплую мескалину. Да, ей не хватает этого гласа, как у мальчишки-сорванца, сломленного потёртым временем. Будто песочные часы раскололись, посыпавшись инвертированным мрамором в его рот, и самые маленькие песчинки прижились внутри, царапая горло до какой-то бархатной хрипотцы. Хистория так глубоко задумывается об этом, глядя на льдистое яблоко познаний, которое укрылось кошерными эфемеридами, что не заметила позади приближение. А теперь воспоминания о тебе преследуют меня «Райнер», — подумалось бы ей, и мысль эта смурно бы оседлала стабильное настроение; он хороший человек, но не родной. У него светлая улыбка, но она раздражающе ослепляет бликом чего-то чужого, инородного. И организм Хистории запускает экспроприацию, конфискуя всё дружелюбное, что она могла бы подарить тайному воздыхателю. В его сторону остаётся лишь акинез. Покойся с миром, малыш, Ведь я верю — Вот, значит, как ты теперь живёшь, — доносится чей-то небрежный тон, и владелец задиристой фразы оценивающе обхаживает царскую горницу. — Должна признаться, что ты не зря строила из себя Божьего агнеца, неся всякую хрень про геройства и невинные души, которые ты обязана спасти во имя своей репутации ангелочка. Хорошо устроилась. Что всё ещё чувствую твоё дыхание Хистория оборачивается, не веря своим ушам. На грани изумления её преследует адинамия; она не может тронуться с места и даже пошевелить зеницей. Имир воплощается в её апартаментах, подобно фантому, выходит прямо из её последних воспоминаний, в той же пыльной форме, с теми же растрёпанными камелопардовыми волосами. Она, как и прежде, полна иронии и дерзости; бросает вызов всему, кроме новой королевы, перед которой она готова отбросить гордость и склонить голову бравым рыцарем. Она слишком живая. И письмо, по чьим шершавым строкам проводила пальцами Хистория, кажется теперь галлюцинаций. Оно в прошлом. А Имир никуда не уходила и не связывалась с эпистолярным ремеслом, потому что это не свойственно её жёсткому темпераменту. Всё снова встаёт на свои места. Пульсар счастья взрывается внутри Райсс, а по эклиптике снова начинает двигаться солнце, отменяя параллакс в её душе, при котором состояние перестало менять своё положение — ныне прежний оптимизм пульсирует в сердце. И на губах Хистории расцветает первая искренняя улыбка после исчезновения возлюбленной. Она просто провела имитацию своей пропажи, чтобы однажды напугать сентиментальную Хисторию, получив от неё несколько тщедушных ударов, а после — пылкие объятия и трогательные признания о тоске. И я просто хочу сказать тебе, Как сильно я скучаю, Когда тебя нет рядом Но королевское воспитание держит её на месте, как и неожиданное внутреннее умиротворение, нашёптывающее южным ветром, что они не виделись только вчера. Лишь в уголках глаз предательски пощипывает, и белокурой нимфе приходится несколько раз моргнуть, иллюстрируя нежной улыбкой, что она ещё не успела соскучиться по сварливой подруге за такой кургузый промежуток времени. — Имир, — Хистория будто заново пробует на вкус родное имя, которое отскакивает от кромки зубов, паря над ней ангелом-хранителем. Одновременно верится и не верится, что она наконец-то произнесла его вслух, а не в своих мыслях, как будничную мантру, без которой было студно начинать завтрак. — Ты не меняешься. И я очень рада этому. Мне не хватало твоего скверного характера. Без тебя я пропаду Имир внезапно замирает, а её глаза парализует нистагм. Хистория будто страдает амнезией, поэтому так беззаботно встречает редкую гостью, но титан, несмотря на своё призрачное тело, пропускает через себя человеческие эмоции. Имир видит свои сосуды и бирюзовые вены, через которые проходит тонкая струйка молнии, поражающая её ожившее сердце. Она мертва, но почему тогда так больно? Почему боги, сулившие ей освобождение от оков агонии, жестоко обманули её? Она чувствует крупицу счастья лишь от того, что её глупая Райсс ничего не понимает в сложившейся ситуации, и продолжает наивно хлопать ресницами-опахалами, веря, что перед ней не добрая Мара, а настоящая Имир, которая будто вчера прикасалась к её солнечным прядям. Она была призвана в здешний мир непрерывной литией королевы. Имир самолично упустила шанс сопротивляться. Нежный голос Хистории, в которой сидела болезненная надежда, переполнял титана, как ром дубовый анкерок — бочонок лопнул от передозы, заструившись в небесные расщелины, попав прямо на пересушенные губы блондинки. Видя, как она искушённо облизывает складки, смертельно алча жизненной добавки, темноволосая добровольно сделала шаг в сладкую пропасть, прося у богов милосердие — скорейшую эфтаназию для себя и вечное забвение для Хистории. — Криста… — она резко осякается, поддавшись реминисценции, в которых они с возлюбленной были беззаботными и метательными, несмотря на апокалипсис. Имир сама настояла на том, чтобы подруга приняла своё пэрское будущее, но сейчас ей бы хотелось, чтобы Хистория обратилась в Кристу, которая ничего не узнает о грязных дворцовых памфлетах. — Нет, Хистория. Я просто пришла сюда, чтобы убедиться, что ты в безопасности и что мне не придётся надрать зад Райнеру, если он начнёт приставать к тебе. Хоть я и знаю, Я знаю, что тебя не может быть здесь Имир пытается отшутиться, намекая, что её задача выполнена и ей пора уходить. Но арктический лёд глаз Хистории, под которым мирно переливается трансцендентная вода, властно приковывает к себе, лишая рассудка, морали и чести. Это стерильное, первородное безумие, от которого она не в силах отказаться. — Ты можешь остаться, ты же знаешь, — говорит белокурый ангел, слепо глядя на полупрозрачную Имир, которая видела себя в отражении её очес обычным человеком. Должно быть, она была самым тёплым и живым среди тех, кто ещё дышит. Я знаю, что тебя не может быть здесь Имир покорно садится на её постель, а Хистория расплетает тугой пучок, освобождая солнечные волосы, и присоединяется к ней. Получеловек вздрагивает; это пытка и услада в одном флаконе — слышать её чарующий голосов, видеть её детское лицо, чувствовать её фимиам, сплетённый из мартовских бутонов, майских зефирных облаков и августовской печали уходящего лета. Самое ужасное — понимать, что мечта зарыться в шёлк её волос ныне не является несбыточной химерой. — С трудом верится, что ты здесь, — задумчиво бормочет Райсс, стеклянно улыбаясь; она находится на периферии, где сердце не может отличить фантасмагорию от реальности. Разум понимает, что здесь царит нечто эфемерное, но он не патриций для любви, что накладывает на глаза розовое бельмо. Но я по-прежнему чувствую, что ты рядом Внутри Имир прорастает колючий иней. Страдания будто растекаются по Чашке Петри, и под микроскопом можно обнаружить, что они разделяются на более совершенные организмы. В участок, где должно находиться сердце, выстреливает пилум; дышать так тяжело, что Имир прижимается к изножью кровати, пытаясь в тени согбенной возлюбленной вернуть себя к существованию. Она обязательно отправится в Хельхейм за свои проступки, но не сейчас, пока Райсс держит свою ладонь на её, будто проверяя, человек ли перед ней или всё-таки сладчайший мираж, призванный окунуть в мимолётную негу. — Я… скучала по твоим прикосновениям, Имир… Хистория произносит это невинно и непорочно; слова слетают с её уст невинным серафовым пером, чьим владельцам недозволенно вступать в пятнающую близость. Имир молчит какое-то время, напряжённо вглядываясь в лицо визави и глотая ком панихидных слёз. А затем жгуче впивается в её губы предсмертным поцелуем, в которое она будто вкладывает финальное дыхание — свой траурный эпилог, в котором им не суждено попасть под венец. Признание заполнило душу кипучим счастьем, исторгая из неё малейшие крупицы сомнений относительно того, что она питала к своей ирреальной избраннице. Получеловек на миг приняла свою эгоистичность, уповая на то, что Эмпирей поставит её на эшафот так, чтобы ей больше не захотелось дезертировать оттуда. Жизнь уже никогда не будет прежней Форсируя любые преграды, Имир уронила свою возлюбленную на мякоть постели, оставив отпечаток своих губ на шейной жилке, под которой бился нектар жизни. С уст Хистории сорвался вожделенный стон, полный животрепещущей силы, с какой древние пииты писали эпистолы любви для предметов своих страстей. Она была втянута в безвременную воронку, в которой жизнь и смерть представляли собой одну смесь, поочередно умерщвляя и воскрешая на перекрёстке рассветного и сумеречного. Райсс чувствовала, как с прикосновениями Имир сбрасывает с себя груз несбывшегося и тяжёлую королевскую мантию, окроплённую интригами и несправедливостью. В её глазах истлели небесные искры, а радужкау поглотил штамп сумрака, породив в ней нестерпимого хищника. — Не бойся… быть грубой… если хочешь, — шепчет королева под натиском Имир, которая передала ей энергию своей похоти; девушка виновато осмотрела свои руки, которыми она приковала запястья блондинки. Титан не заметила, когда волчье томление обратилось в неистовость адского цербера. Разлука повлияла на них обеих; Имир была отчаянной, а Хистория — раскрепощённой. Лишняя одежда бесшумно упала на пол, соединив обнажённые тела и души, которые неустанно тянулись к друг другу, как халикт и пыльца. Раболепно выгибаясь навстречу долгожданным касаниям, Райсс судорожно вздрагивала, стремясь закрепить ощущения в нескончаемом поцелуе. Она была подобна наркотическому цветку невероятной красоты, к аромату которого Имир неизлечимо пристрастилась, не в силах остановить опасные касания, после которых тела не разъединить магнитом и не разрубить секирой. Поцелуи обрушивались градом по всему телу, взлелеянного серафимами, услаждая чуткий слух Имир, которая не могла насытиться вкусом земной Богини. Но я сумею снова исцелить своё сердце Руки касались чувствительных мест, порождая внутри искры пламени. Перси Райсс, накрытые шершавыми ладонями Имир, непрерывно вздымались. Мерелловые ареолы утопали во влажности чужого рта; персиковые губы смыкались и расставались с твёрдыми горошинками, которые искушающе блестели под куполом луны. Тополино-тонкие пальцы королевы почти испуганно впивались в плечи любовницы, боясь утратить чувство забытой истомы. Имир, повторяющая изгибы любимого тела, польщённо усмехнулась и вместе с этим ощутила подступающую горечь утраты. Она в последний раз так собственнически чертит узоры на плоском животе Хистории, оглаживает её узкие, почти мальчишеские бёдра, осторожно дотрагивается до её щеки, получая вопросительный взгляд. «Чего же ты ждёшь?», — смущённо говорят её горящие глаза. Имир задержалась, затравленно глядя в сердцевидное лицо королевы, но подушечки её пальцев по-прежнему бережно и любовно оглаживали холеный эпидермис. Бёдра, орошённые влагой, нестерпимо горели. Измождённая Хистории робко двигалась навстречу Имир, задевая кожей средоточие женственности, от чего получеловеку хотелось агонически взвыть. Жажда остановиться наступила слишком поздно. Глядя в обожающие зеницы Райсс, Имир не смогла сказать ей спасительное «нет». Ведь теперь, когда тебя нет рядом, Мне нужно продолжать жить дальше Миниатюрные ягодицы блондинки оказались в крепкой власти темноволосый девушки; Хистория выгнулась, пустив наружу утомлённый в ожидании вздох. Всё её трясущееся тело кричало о том, что она изнемогает от желания, которое не имело ключ к выходу. Пальцы Райсс впиваются в спотевшую спину Имир, когда её пальцы вторгаются в естество; ногти оставляют карминные полосы, губы торопливо ловят раскалённый, как в кратере, воздух, подавляя с непривычки приглушённые всхлипы, приподнятые колени вжимаются в талию возлюбленной. Эйфория, свившаяся в единую спираль с наслаждением, будила, исцеляла и регенерировала не только плоть, но и поруганную душу Хистории. С каждым толчком в венах плескалась уже не кровь, а насыщенная парами экстаза вулканическая лава. Райсс, забывшая, какого утопать в ласке любимого человека, будто заново родилась; ей хотелось кричать и рыдать, бесконечно сливаясь воедино с Имир. Импульсы приятного тока выстреливали по клеткам. Мышцы натягивались, объединяя все ощущения воедино и приближая к кульминации. В следующую секунду Хистории почудилось, будто тело взорвалось, расколовшись на мириады ослепительных точек. Судорожно вздрагивая, она полностью раскрылась перед Имир, позволяя ярким, окрыляющим спазмам передаваться от неё к возлюбленной. К глазам прилипла сентиментальная влага, передавшаяся импульсами и титану. И когда обессиленная королева, освещая млечную комнату медовой улыбкой, скрылась в углу кровати, Имир присела на край, подставляя лицо безмолвной селене. Позади послышалось шуршание, от которого девушка траурно вздохнула. — Имир, ты же сейчас в ледышку превратишься! — обеспокоенно закричала Хистория, дотронувшись до промёрзлой ладони возлюбленной. — Тебя нужно срочно согреть! — Хах, чёрт… — сардонически усмехнулась Имир, впившись в смятую простынь — свидетельницу последней ночи. — Время уже пришло. Не пытайся, Хистория. Имир проигнорировала суетливость блондинки, которая превозмогала свою изнурённость, и подошла к балкону, где её ждала звёздная кавалькада. К сожалению, нарратив их истории имел трагический оттенок, и получеловек была не в силах совершить палимпсест на соскоблённом тексте. — Подожди! — панически вскрикивает королева, подбегая к сбежавшей девушке. — Куда ты идёшь? На улице ведь ещё холоднее, ты простудишься, дурочка! Имир резко оборачивается, охлаждая пыл белокурого ангела деспотичным взором. Она натягивает на себя папье-маше из строгости и гнева, укрывая за ней гримасу боли. — Дура тут только ты, Хистория, — её интонации ввёртываются ожесточённым фирном, раскалённой сталью, и логосы её — отравленное жало и хлыст. — Не можешь понять, кто стоит перед тобой. Хотя нет. Ты же не настолько глупая, какой пытаешься казаться. Со мной ты можешь снять свои маски. А можешь и не снимать — я вижу тебя насквозь. Потому что я такая же: мне сложно отпустить реальный мир, а тебе сложно отпустить призрака прошлого. Твои слова всё ещё звучат в моей голове На лике Хистории застывают изумление и непонимание. Пальцы впиваются, как трезубец ретиария в эгиду секутора, в продрогшие плечи Имир. Сквозь неё проходят муки и будущие слёзы королевы, парализующие сулемой, но она остаётся неподвижной, напоминая гладиатора. — О чём ты говоришь? Вернись сейчас же в постель! — визг Райсс зеркально дребезжит, на грани истерии отскакивают тиранические нотки. — После твоего письма… знаешь, я… Я не надеялась ещё раз увидеть тебя, — она всхлипывает, усиливая нажим ногтей, но Имир стоически терпит насилие, разлагаясь морально. — Ты такая дура, Имир: бросила меня, когда была так нужна… Не загуби свою жизнь Её тирада пронизывает осколком стекла. Имир понимает, что это конец для всего. Свет за окном возрастает, подобно обсидиановой червоточине, жаждущей затянуть в неизвестное, кошмарное и изнаночное. Ей остаётся лишь оставить о себе единственное хорошее воспоминание, воинственно преодолевая рыдания. Два пальца утыкаются в гладко-жемчужный лоб бледнеющей Хистории, а дрожащие губы выдавливают с печалью, заполненной тёплым люменом: Просто живи — Обещаю, при другой встрече мы обязательно поженимся и я больше никогда не оставлю тебя. Райсс резко поднимает глаза, ощущая вместо инквизирующей злости и обиды бесконечную тоску и собачью преданность на грани помешательства. Она чувствует, как с уходом Имир её сердце разрывается на несколько частей, из которых никогда не реставрировать прежнюю мозаику короткого счастья. Эта жизнь — твоя — Нет! Не уходи! — она тянет тонкие и белые, словно прошитые снегом, руки к ней. Выпускает, как выбеленных голубок из клетки, которые стремятся к заветному Эмпирею, о котором слагали легенды в птичьем селении. Жаждет захватить хотя бы один фрагмент от облика Имир, прижав его к трепыхающемуся в агонии сердцу, чтобы заклеить широкую брешь. — Останься сейчас! Ты нужна мне в это время! Имир! — кричит так, чтобы её услышали другие птицы, которые помогут ей долететь до исчезающей девушки. Кричит, надрывая горло, и падает на колени, захлёбываясь в хрустале слёз. — Имир! Когда время рассыпается старым гнилым тряпьём, расползается на нити, когда кремень уже упал в водную гладь и во все стороны от него неудержимо побежали круги, обращая пеплом и перстью всё, что знала Хистория, когда молиться уже бесполезно, приходит день разрушения иллюзий. И остаётся лишь истина, ужасающая в своей наготе, с которой приходится зрело смириться. Ведь никто не знает, Что будет завтра — Госпожа, Вы кричали. Вам привиделись дурные грёзы? Хистория с трудом разлепляет лазурные очи, внимая гласу обеспокоенной служанки. Дрожащая денница за окном овладевает горизонтом, отрезвляя спящий разум королевы. «Это был… сон?», — разочарованно спрашивает у восхода блондинка, прижимая ладонь к груди. Под ней всё ещё бурно трепыхается что-то горячее и отрадное, напоминая о эйфорических мгновениях, которые ей не встретить в платиновой реальности. Она оборачивается к служанке и сухо роняет: — Нет… Это был хороший сон. Не беспокойся обо мне. Подчинённая кивает головой и покорно удаляется из роскошных покоев. Оставшись наедине с собой, королева снова чувствует съедающее опустошение. Руки автоматически тянутся к письму, напоминая о том, что ей пора попрощаться с солипсизмом. Пальцы ласкают пергамент, как в том сне, и в груди разливается тревога. Пока Райсс не почувствовала запах петрихора, смешавшегося со слабым мускатом, который исходил от Имир в эту прощальную ночь. Меланхоличный поток закрывается, позволяя роднику блаженства занять лидирующую позицию. В душе, где долгое время не было света, расцвели люминесцентные лепестки жгучецвета. — Ты такая дурочка, Имир, — говорит она с улыбкой, глядя в окно. — Лучше бы ты не приходила. Но это так в твоём стиле — портить атмосферу. И всё же… спасибо за счастье. На грани тоньше волоса встречаются жизнь и смерть, и все разломанные половины становятся целым. Дороги, что ведут туда, лежат во мраке, и лишь сердце, полное мужества, станет светочем на этом пути. Хистория с горечью принимает эту истину и опускает дрожащую руку, позволяя орфическому ссияни ещё раз сжать образ Имир в своих тесных объятиях, которые с каждой секундой становятся туже, расщепляя её на мелкие атомы. Райсс, плача, представляет себе, как бережно ловит эти мерцающие точки, вспыхивающиеся барстерами на воздухе, и прижимает их к огромному войду в сердце, напоминая себе, что когда-нибудь она обязательно даст согласие на её предложение пожениться. В другом мире. Более правильном. Я по-прежнему чувствую, что ты рядом