отпечатки

У Сокджина все в красках – рабочая рубашка, холст, на котором появляется задание по живописи, вся жизнь. В красных, синих, пурпурных, все вокруг мельтешит яркими красками , как волосы его парня – Намджун экспериментирует, кажется, каждую неделю. Внутри взрывы – пузырьки, ярко- ярко заполняют до краев – любовью, такой сладкой, как карамель на яркой фабрике в центре города. Не получается – Сокджину не нравится , все слишком ярко, аляписто, нет композиции цвета, нет ничего, что могло бы называться искусством. Но он и не претендует – просто учится, в его руках кисти он учится рисовать свои чувства на холсте, рисовать свои эмоции, свой бурлящий и кипящий внутренний мир, где шторм, сменяется штилем и легким бризом, где внутри все чутко-спокойно, но иногда разрывается на малейшие молекулы, а из молекул на атомы, выделяя энергию. — Чем занимаешься? –из раздумий его выводит голос младшего и его горячие большие ладони, проворно проскальзывающие под рубашку и приземляющихся на чуть впалый живот. — Ничем. Я все еще не умею передавать эмоции через картину. Учителю Чону снова не понравится этот рисунок, я уверен. Не получается, ничего не получается, — он закрывает испачканными руками лицо, затем поднимая взгляд на Намджуна, — может это все зря? — Тебе нужно показать эмоцию? Верно? – Намджун смотрит. Смотрит. Впитывает все изменения во взгляде, как меняется дыхание от одного лишь его тяжелого взгляда. Он видит, как губы приоткрываются, обнажая внутреннюю мякоть, налитую ярко-розовым, как тяжело вздымается грудь под рядом аккуратных пуговиц, — можно я тебе помогу? — Джунни… Внутри схлопываются огни, брызги летят от нервных окончаний и наэлектризованной кожи, к мозгу и губам, раскрывающихся в призывном жесте. Глубокое сплетение языков поджигает фейерверки внутри, они взрываются, все внутри начинает медленно заводиться, как старые игрушки от поворота ключа. Пальцы Сокджина все еще в краске, а теперь с нежной жесткостью зарываются в волосы Намджуна, слегка оттягивая. — Я хочу тебя. Здесь. В моей мастерской. В мозг Сокджина попадают краски страсти, все вокруг него становится лишь красным и синим, он облизывается, как кот, перемещая руки на ягодицы Намджуна и сжимая их. Пуговица за пуговицей обнажается кожа Сокджина, мягкая, нежная, лунная. Она идеальная. Ровная. У Намджуна в голове стучит, в висках стучит барабанами: искусство, искусство, искусство. Сокджин красив. Обнажен. Уязвим. Намджун макает палец в баночку с красной гуашью, растирает ее между ладоней и прикасается к Сокджину. Отпечатки больших ладоней остаются на боках, и это смотрится так сексуально. У Джина во взгляде туман, он окунает палец в синюю гуашь и прижимает ладони в краске к лопаткам Намджуна. Они помечены друг другом. Сокджин садится на стол, сбрасывая альбомы с эскизами на пол, выгибается, когда губы его, только его, Джуна касаются соска, втягивая его внутрь мягкой полости рта, зубы смыкаются слегка, вызывая легкую дрожь по всему телу, посылая импульсы к паху. Укусы - поцелуи - метки. Намджун смотрит. Намджун видит искусство. Он окунает кисть в краску и ведет красную полосу от кадыка вниз, проходясь холодной кистью по соску, ведет линию к пупку, обводит его, заканчивая линию, чувствуя нутром возбуждение своего сладкого талантливого мальчика. — Такой красивый. Для меня. Вокруг краски, краски, краски. Они пачкают руки, специальная оставляя отпечатки своих рук везде, кроме паха, он светлым телесным пятном светится у обоих. — Блять, ты только посмотри на нас. Мы такие испачканные. Но сейчас я меньше всего я хочу смывать твои следы, — шепчет снова Намджун оставляя засос на ключице, — где смазка? — В моей комнате, ты знаешь. Сокджин в ожидании. Он откидывается спиной на стол, снова погружая руки в краски. Холодной субстанцией прикасается к себе, лаская сам себя, выгибается в спине, когда снова задевает чувствительные горошины, которые твердеют еще сильнее от контраста с холодным, проводит по себе влажными руками, так, как это делаем Намджун. Прикасается к лицу, пачкая его тоже, зарывается в осветленные волосы. Он такой грязный, но это ему чертовски нравится. — Ты решил развлечься сам с собой, непослушный мальчик?.. Сокджина кроет, кроет, кроет, кроет покруче марихуаны, потому что на атлетическом теле Намджуна, везде, сквозь сердце, сквозь разум, везде только его, сокджиновы, отпечатки. Стон сотрясает стены небольшой комнаты, Сокджин все еще лежит на столе с разведенными ногами, гладит себя краской, пока Намджун оставляет влажные следы языка на анусе Сокджина. Кроет. Блять, как же кроет. У Намджуна в голове стучит, в висках стучит барабанами: искусство, искусство, искусство. У Сокджина в голове стучит, в висках стучит барабанами: краски страсти, краски страсти, краски страсти. — Давай, Джун, растяни меня. Я не могу больше. Я не могу больше… Член, еще ни разу не тронутый, ноет и прижимается к животу. Джину кажется, что он кончит всего от одного касания, потому что внизу все уже давно налилось свинцом или ртутью, ощущается так тяжело, что хочется выть, стонать, кричать, хныкать, плакать, что угодно, лишь бы получить свободу он приятно тянущей боли внизу живота. Намджун целует по-своему, обозначая принадлежность, входит одним пальцем во влажное от слюны и смазки отверстие, слушая, как через рот ему передается стон Сокджина, заглушенный поцелуем, оставшийся лишь вибрацией и следами от ногтей на намджуновой спине. Два пальца ощущаются как подарок. Три как рай. Когда Намджун входит резко всей длинной, то у Джина в уголках скапливаются слезы, у него под глазами звезды бликами играют, его стало невесомым, он слышит рык Джуна около уха, чувствует, как кусают его мочку, чувствует, как плотно зажат в нем член Намджуна, как парень гортанно стонет. Сокджин понимает, какими красками нарисована страсть. Намджун толкается сильно, не прикасаясь к Сокджину в области паха, трогая, трогая, трогая его за плечи, руки, живот, пачкая его краской, вдалбливаясь сильно, но так как Сокджин любит – на границе нежности и грубости, то сжимая бедро до синяка, то медленно поглаживая. Сумасшествие в каждом толчке, в каждой краске. Стоит Джуну лишь коснуться члена Сокджина, как тот взрывается белесыми брызгами, яркими белыми пятнами оседая на раскрашенном теле. Сокджин в нирване тонет, не пытаясь всплыть, чувствуя грубые толчки внутри, а затем как его заполняют до краев, чаша желания переполнена и грозится расплескаться. Они стоят вдвоем под каскадом воды, наблюдая, как краска с тел стекает в слив, прижимаясь к друг другу молча, доверяя лишь языку их тел. Сокджин поднимает голову, встречает Намджуна своими губами и они лениво целуются, отдавая, забирая, словно раскачиваясь на огромных качелях. — Страсть рисуется синими и красными красками, — ворчит Джин куда то в шею Джуна, когда тот вытирает его полотенцем. — Правда? – невинно хлопает глазками Намджун и приказывает, — руки вверх, — надевает на Сокджина свою большую футболку, — а ты нарисуй.