Делить на двоих

Сейдо проходят в финал, трибуны ликуют вместе с командой, но весь шум — просто фон, Окумура смотрит на табло со счетом и не может оторваться. Удовлетворение накрывает с головой: Савамура позволил вести себя до конца и не подвергал сомнению выбор подач, хоть соперники доставили сложности. — Правда, здорово? Савамура становится рядом, практически задевает своим плечом и не перестает улыбаться. — Правда, — глупо было отрицать очевидное. Окумура не сразу понимает, что ладонь, ободряюще похлопывающая по спине, Савамуры. Классический жест, который не таит в себе никаких подтекстов, отзывается теплом. Становится жарко, и наверняка щеки идут красными пятнами. Савамура хитро щурит глаза и понимающе хмыкает. Все не так, думает Окумура, он не смущенный кохай. Он просто внезапно влюбленный в Савамуру и по-дурацки реагирующий на любой его поступок. «Нельзя» и «неправильно» чередуются каждый день. Когда-нибудь их станет слишком много, и они выльются через край, пробьют плотину из «не». Последствия страшно представить. Их бэттери полетит к чертям, скажется на игре, игра скажется на команде, а про возможный результат не хочется говорить. Но чем больше сдерживает себя Окумура, тем чаще Савамура проникает в его зону комфорта. Выбивает почву из-под ног такими незначительными жестами, в которых иногда видится что-то нереальное. То, что позволяет надеяться, что исход от прорванной плотины не будет таким уж и страшным. — Запомни это чувство, — Савамура кивает на поле, — сэмпай сделает так, что ты попадешь на Кошиен. Окумура запоминает: обещание, тепло ладони, улыбку. Это мешает, заполняет голову лишними мыслями, от которых трудно избавиться. Ему не нравится неопределенность, она выматывает и раздражает. Он предпочитает не замечать удивленный взгляд Сето, когда отбрасывает карандаш и захлопывает тетрадь. — Проветрюсь. Окумура считает — чем раньше решить проблему, тем лучше будет для всех. Если личные отношения отразятся на их бэттэри, то у тренера будет время, чтобы ввести в связку другого кэтчера. Вариант, что все может быть хорошо, он даже не рассматривает. Искать Савамуру не приходится, бегает с шиной по полю, машет ему рукой, когда замечает. Окумура чуть хмурится, когда чувствует в себе трусливое желание перенести признание на другой раз и уйти, но продолжает стоять. Савамура делает еще три круга, убирает шину на место и, подхватив полотенце со скамьи, направляется к нему. Он все такой же: обычный, шумный, улыбчивый — вроде бы ничего особенного, но плотину из «не» прорывает именно сейчас. — Я хочу поцеловать тебя, — честно предупреждает Окумура. — Ага, верю, сегодня я был в ударе! — Тот по-прежнему улыбается и совершенно не слышит его. И это не нравится. — Сейчас я поцелую тебя, семпай. Они уже близко друг к другу, но пока недостаточно. Савамура сначала смеется, а потом осекается. — Ты что, хочешь забрать мою удачу себе? Не нужна ему никакая удача, думает Окумура и подходит ближе. Если податься немного вперёд, то можно столкнуться носами. Или увидеть, как зрачок затопляет радужку, и взгляд Савамуры становится темнее, тяжелее, осмысленнее. — Мы делим удачу на двоих, семпай, — зачем-то напоминает он. Наверно, безотчетно хочет, чтобы Савамура знал, что с недавних пор у них все одно на двоих. — Поцеловать... Он не договаривает, потому что Савамура смущается — внезапно, нечестно, — и от одного его вида у Окумуры что-то сжимается внутри. Губы горят. Сердце частит. Ему хочется, просто хочется... Оказывается, желание у них одно на двоих тоже, потому что Савамура тянется к нему первым и накрывает его губы своими губами. И улыбается в поцелуй, наверняка радуясь, что смог застать Окумуру врасплох.