Голод

Когда Цзян Чэн впервые видит, как ест Вэй Усянь, то не может сдержать отвращение. Найдёныш, притащенный отцом в Пристань Лотоса, запихивает еду в рот так, что давится; он горбится над миской, закрывая её локтями, словно кто-то захочет отнять этот несчастный рис с кусочками мяса, и, кажется, даже не видит ничего вокруг. — Цзян Чэн, — предостерегающе говорит отец. Это значит: «Не глазей». Цзян Чэн фыркает и демонстративно отворачивается. — Мои собаки и то ели аккуратнее. При воспоминании о собаках в горле тотчас встаёт жгучий комок. Как они там без него? Ждут, скучают? Думают, что он их предал, отдав чужим людям? Гордость не позволяет ему попросить у отца разрешения хотя бы навестить собак — он и так ревел, как девчонка, умоляя не забирать их. Всё из-за какого-то грязного мальчишки, который даже есть прилично не умеет. Если бы Цзян Чэн вёл себя за столом хотя бы вполовину так же отвратительно, мать живо надавала бы ему оплеух. Именно это и происходит на следующий день, когда Вэй Усянь обедает вместе со всей семьёй Цзян. Госпожу Юй не волнует, кто из детей не умеет себя вести, дурные манеры за столом она терпеть не собирается. Вэй Усянь втягивает голову в плечи, морщится, но всё-таки убирает локти со стола. Ненадолго. С каждым подзатыльником, дарованным щедрой рукой госпожи Юй, Цзян Чэн чувствует себя немножко отмщённым. Вэй Усянь постоянно таскает с собой еду. Куски лепёшек, полузасохшие маньтоу — они черствеют, покрываются плесенью, но Вэй Усянь просто заменяет их новыми. У Цзян Чэна эта привычка сперва вызывает такое же отвращение, как и дурные манеры за столом (уже почти исправленные стараниями госпожи Юй), потом насмешку, а в конце концов просто раздражение. — Зачем ты таскаешь хлеб? — спрашивает он, когда Вэй Усянь в очередной раз вытряхивает из рукава крошки. Лепёшка высохла и стала твёрдой, как камень; Вэй Усянь скормил её лошади, а крошки остались. — А вдруг я захочу есть? — Вэй Усянь тоже смотрит на него как на придурка, не понимающего самых простых вещей. — Вернёшься домой и поешь. — А если не вернусь? Или мне не дадут? Или еды не будет? — Как это — не будет? Цзян Чэн не может представить, как это — чтобы не было еды. Даже если до ужина далеко, всегда можно забежать на кухню и выпросить лепёшку или яблоко. А если вдруг оказался в городе, можно подойти к любому торговцу — Цзян Чэна все узнают в лицо, отец потом заплатит. Хотя Вэй Усяню, конечно, никто ничего не даст, его-то не знают… Нет, Цзян Чэну случалось и не поесть целый день, когда он уходил слишком далеко в горы или когда мать в наказание за какую-то провинность отправляла его стоять на коленях в храме предков. Неприятно, но ничего страшного. Но если два. Или три… Отец говорил, что до того, как попасть в Пристань Лотоса, Вэй Усянь жил на улице и голодал. Сколько он там жил? Ведь больше, чем несколько дней? — Когда голодаешь — это очень плохо? — тихо спрашивает он. Вэй Усянь вздыхает и растирает крошки между пальцев. — Живот болит. Всё время. И думаешь только о еде. Что бы съел, если бы мог. Ищешь везде, что хотя бы пожевать можно — хоть огрызок яблока или какую-нибудь траву… или, знаешь, хозяйки иногда выбрасывали кости, а на них оставались хрящи. Но это надо было успеть найти, пока собаки не сбежались. — Вэй Усянь невольно сжимается и сглатывает слюну. — Если совсем ничего не было, я ел очистки от овощей, только после них живот ещё хуже болел. Но так всё равно лучше, чем когда совсем ничего не было. Цзян Чэн тоже невольно сжимается, представляя месиво, которое хозяйки вываливают на помойку. Он бы никогда такое не стал есть. Даже если бы умирал от голода. Не может же это быть так страшно. Но на следующий день, когда они с Вэй Усянем собираются на дальнюю запруду, он тоже суёт в рукав кусок лепёшки. На всякий случай. Вдруг они задержатся допоздна. Через полтора месяца, когда они охотятся на фазанов на дальних лугах, наступает тот самый случай. Цзян Чэн замечает, как Вэй Усянь притрагивается к рукаву, затем к мешочку на поясе и на несколько мгновений замирает в панике, но тогда он ещё не придаёт этому значения. А потом Вэй Усянь громко сглатывает. И ещё раз. Цзян Чэн недовольно цыкает на него — фазан где-то рядом, не хватало ещё вспугнуть раньше времени, — но тут же ловит растерянный взгляд Вэй Усяня и хмурится: — Чего ты? Вэй Усянь тут же улыбается, только в глазах плещется паника. — Ничего. — Вэй Усянь! Тот снова сглатывает и признаётся: — Я есть хочу. А. Цзян Чэн вспоминает недавний жест — этот разиня забыл взять с собой очередную краюху. Расслабился в сытой жизни. — Сейчас поймаем фазана и зажарим. Вид у Вэй Усяня становится совсем несчастный. — А если не поймаем? Цзян Чэн вздыхает и, втайне очень гордясь собой, достаёт из рукава лепёшку. — Держи и не ной. Вэй Усянь, сияя, хватает лепёшку и тут же застывает, с сомнением глядя на неё. Цзян Чэн точно знает, о чём он думает. — Съешь половину. — Спасибо. — Вэй Усянь тотчас набивает рот. — Ты лучше всех, Цзян Чэн! Цзян Чэн делает вид, что это чушь, но на самом деле ему ужасно приятно это слышать. Глядя на жующего Вэй Усяня, он почему-то ощущает себя старше. И это тоже приятно. В итоге всё заканчивается тем, что еду носит с собой Цзян Чэн, а Вэй Усянь только делает жалобные глаза, чтобы его накормили. Цзян Чэн ругается, обещая, что это в последний раз и однажды он специально ничего с собой не возьмёт, чтобы Вэй Усянь начал уже заботиться о себе сам. Но тот даже не притворяется, что верит в это, а его «Спасибо, Цзян Чэн, ты самый лучший!» заставляет Цзян Чэна отворачиваться, чтобы спрятать улыбку. Когда Вэй Усянь исчезает после сожжения Пристани Лотоса, Цзян Чэн продолжает носить с собой еду. Он не знает, где Вэй Усянь и что с ним случилось, жив ли он, цел ли, всё ли с ним в порядке. Но когда он вернётся, то наверняка будет голоден. И самое малое, что сможет тогда сделать Цзян Чэн — накормить его. Пусть даже для этого приходится отнимать куски от собственных порций, и без того небольших. Когда Вэй Усянь возвращается, ему не нужна еда. Он жаждет крови. Первое, что видит Цзян Чэн на горе Луаньцзан — копающихся в земле людей. Он вообще не думал, что там есть какая-то земля, пригодная для посадок. Пыль, труха да гнильё — они всерьёз собрались здесь что-то растить? — Поверь, когда человек сходит с ума от голода, он сможет съесть все, что угодно, — говорит Вэй Усянь, обнимая пухлощёкого малыша. Он говорит о Вэнях, но Цзян Чэн знает — о себе тоже. Не упрекая, не пытаясь вызвать жалость. Для Вэй Усяня голод — это реальность, так и не оставшаяся в прошлом, страх, преследующий его всю жизнь. Но он готов голодать ради того, чтобы эти недобитки выжили. И чтобы малыш, копающийся в грязи, не плакал от боли в животе. У Цзян Чэна есть много что сказать Вэй Усяню, они оба упрямы и не отступятся. Вэй Усянь готов отказаться от ордена Юньмэн Цзян. Цзян Чэн готов дать ему на прощание хорошего пинка. Сам виноват. Цзян Чэн предупреждал, что покровительство Вэням не доведёт его до добра. Но, покидая гору, он запоминает тропинку и границу, за которую никто, кроме него, не пройдёт. От пары мешков риса Пристань Лотоса не обеднеет. Фею Цзинь Лину подарил Цзинь Гуанъяо, но она больше любит Цзян Чэна, потому что по дороге с ночной охоты у него всегда находится для неё угощение. Цзинь Лин ворчит, что дядя разбаловал собаку. Цзян Чэн грозит ему подзатыльником за дерзость, но Фея счастливо скачет между ними, и ссора стихает, не начавшись. Тем более что Цзинь Лин балует свою любимицу не меньше. Каждый раз, отдавая еду Фее, Цзян Чэн признаёт: и в этот раз ему не удалось найти Вэй Усяня. Когда Вэй Усянь возвращается, он возвращается не к Цзян Чэну, и на этом, наверное, можно ставить точку. Цзян Чэн всё ещё ненавидит его. Всё ещё обижен на него. Всё ещё готов защищать его ото всех (кроме себя, разумеется), но Вэй Усяню это не нужно и, похоже, Цзян Чэн ему тоже не очень-то нужен. Ну и пусть, думает Цзян Чэн. Пусть себе идёт. Глаза б его не видели. Они сталкиваются в самом неизбежном месте — на ночной охоте. Молодёжь загнала в скалы десяток гулей и уничтожает их одного за другим. Кроме Цзинь Лина в охоте участвуют адепты клана Лань, трое юношей из Не и ещё несколько из разных кланов. Цзян Чэн наблюдает издалека, не вмешиваясь, но и не теряя бдительности. Он не считает, что беспокоится слишком сильно. После ожившей богини, города И, лютых мертвецов Луаньцзан, храма Гуаньинь… пусть над ним смеются, это лучше, чем потерять и племянника тоже. Так что он не удивляется, когда за густыми низкими деревьями, удобно прячущими наблюдателя от посторонних глаз, натыкается на сидящих рядышком Вэй Усяня и Призрачного Генерала. Вэй Усянь здоровается. Призрачный Генерал что-то мямлит, пытаясь то ли поклониться, то ли отползти в сторону. Цзян Чэн делает вид, что не замечает обоих. От этих деревьев открывается самый лучший обзор, так что пусть только попробуют сказать, что они заняли место первыми. И вот они сидят всего в чжане друг от друга и смотрят, как ланьские адепты сдерживают гулей талисманами, а Цзинь Лин и адепты Не всаживают в них одну стрелу за другой. Вэй Усянь с Призрачным Генералом шёпотом хвалят кого-то из Ланей. Возмутительно. Кто здесь его племянник, в конце концов? Потом Вэй Усянь замолкает. И лицо у него становится беспокойным. Цзян Чэн напрягается — но у молодёжи всё в порядке, Цзинь Лин даже стрелы ещё не все израсходовал. Вэй Усянь тихонько сглатывает и украдкой обшаривает рукава. Столько лет, думает Цзян Чэн, когда придурок уже научится? Хоть бы этому своему сказал, раз у самого голова дырявая. Он достаёт из мешочка на поясе маньтоу и не глядя суёт его Вэй Усяню. — Спасибо, Цзян Чэн, — привычно говорит тот, — ты самый… И замолкает. Цзян Чэн косится на него — Вэй Усянь застыл с поднесённым ко рту маньтоу, словно из него призрак выскочил. Идиот. Цзян Чэн хмыкает и отворачивается. Чего уж теперь.