Слово благородного мужа

— Чаю? — Спасибо, эргэ. Лань Сичэнь заваривал чай. Наливал воду в чайник, отмерял листья. Руки двигались легко и привычно, с лица не сходила лёгкая улыбка, теплеющая, когда он поднимал глаза и встречался взглядом с гостем. Цзинь Гуанъяо улыбался в ответ. Мысленно он раскладывал Лань Сичэня на полу прямо возле чайного столика. Это началось едва ли не с первой их встречи. Когда Лань Сичэнь засыпал на полу его скромной комнаты, Мэн Яо смотрел на него и мечтал провести кончиками пальцев по бледной щеке. Прикоснуться губами к губам, попробовать на вкус дыхание. Это были невинные мечты, и он не видел в них дурного. Потом, на войне, он представлял, как они встретятся после боя — усталые, покрытые потом и чужой кровью, и он притянет Лань Сичэня к себе и вопьётся в его губы жёстким поцелуем, празднуя победу. И Лань Сичэнь ответит, потому что победителям позволено всё. Война закончилась, прошли годы, а воображение Цзинь Гуанъяо продолжало рисовать одну соблазнительную картину за другой, не утихая. Поцелуев было уже недостаточно. Цзинь Гуанъяо принимал из рук Лань Сичэня вино или чай — а в мечтах своих срывал с него одежды. Гулял по саду в Башне Золотого Карпа, показывая расцветшие пионы, — и представлял, как сомкнутся над их головами пышные соцветия, скрывая обнажённые тела от случайных взглядов. Слушал игру на цине — и почти ощущал, как эти руки с длинными сильными пальцами играют на его теле совсем другую мелодию. Улыбался, шутил, вёл беседы о политике и искусстве. Не позволял себе ни единого лишнего взгляда или прикосновения. Второму названому брату незачем было знать, сколько раз в своём воображении Цзинь Гуанъяо брал его во всевозможных позах и отдавался сам. — Ты сегодня особенно задумчив, А-Яо. Проблемы в ордене? — Просто замечтался. — Цзинь Гуанъяо принял чай из рук Лань Сичэня. Каждый раз, передавая чашку или что-то иное, тот касался его пальцев, и следы этих прикосновений ещё долго горели на коже. — Сегодня красивый вечер. Опустились сумерки, и луна ясна… — А я предлагаю тебе чай, — с улыбкой покачал головой Лань Сичэнь. — Как невежливо с моей стороны. — Я люблю твой чай, эргэ. — Может быть, однажды он скажет: я люблю твои руки, эргэ. Люблю твои губы. Твоё тело. Но Лань Сичэнь уже поднимался, чтобы подойти к резному сундучку в глубине комнаты. — Позволь тебя угостить. — Он достал небольшой фарфоровый сосуд, который любой житель Гусу, да и не только Гусу, узнал бы с одного взгляда. Цзинь Гуанъяо не сдержал смех. — Отобрал у кого-то из учеников? Эргэ, будь к ним снисходителен. Что за юность без вина! — Я был достаточно снисходителен, чтобы не заметить вторую бутыль. — Лань Сичэнь налил вино в крохотную чашку и протянул ему. — Прости, что не могу разделить его с тобой. — Разве в Облачных Глубинах разрешено пить? — поддел его Цзинь Гуанъяо. Важно было то, что пока он произносил эти слова — можно было помедлить и не забирать чашку из прохладных пальцев, лишь слегка прикасаясь к ним. Лань Сичэнь улыбнулся чуть насмешливо; Цзинь Гуанъяо невольно подвинулся, скрывая, как отозвалось на эту насмешку его тело. — Ты гость, для тебя правила не так строги. — Но это ты налил мне вино. — Вряд ли меня кто-то за это накажет. Здесь только ты и я, откуда другим узнать? «Я бы наказал тебя, — подумал Цзинь Гуанъяо, пригубливая вино. — С каким удовольствием я бы тебя наказал…» — Какие ещё правила ты нарушаешь, пользуясь своим положением, эргэ? Лань Сичэнь рассмеялся. — А-Яо, ты меня смущаешь. Вино вызывало странное чувство: казалось, что с каждой чашкой пальцы Лань Сичэня задерживают её чуть дольше, не спеша отдавать. Цзинь Гуанъяо мимолётно пожалел о том, что не поел как следует, прежде чем отправиться в Облачные Глубины. Вот и лезет в голову всякое — например, что будет, если перехватить Лань Сичэня за руки, отбросить эту несчастную чашку, смять пальцы, притянуть к себе… «Не отпущу», — подумал он, и когда Лань Сичэнь в очередной раз подал ему вино, обхватил его пальцы своими. И не отпустил. Пальцы дрогнули, вино плеснуло на запястья, стекло по белым рукавам, расплылось пятнами на коленях. Лань Сичэнь растерянно охнул, опустил глаза; Цзинь Гуанъяо невольно подался вперёд, потянулся руками, словно пытаясь стереть ещё не успевшую впитаться влагу. Уже сжав в пальцах подол чужого ханьфу, он осознал, что делает, и успел ужаснуться — а потом руки Лань Сичэня, на миг опоздавшие, сомкнулись поверх его рук, и ужас схлынул прочь. Лань Сичэнь смотрел на него не отрываясь и не разжимал пальцев. Кажется, даже не моргал. Очень медленно Цзинь Гуанъяо поднял руки, и ему подчинились — не отпуская, но позволяя вести. Это было как во сне. А может, вино сыграло с ним дурную шутку, и Лань Сичэнь всего лишь не знал, как осадить младшего брата, перешедшего грань приличий. Но отступить было подобно смерти; он мягко толкнул — и Лань Сичэнь подался назад, послушный, как гибкий меч. Цзинь Гуанъяо склонился над ним; казалось, стоит разжать руки — и старший брат, и комната вокруг исчезнут, точно лисий морок. — Эргэ, — беззвучно выдохнул он. Лань Сичэнь сглотнул; кадык на его шее прокатился под кожей, маня. Хотелось вцепиться в него зубами. Может быть, прежде, чем морок бы распался, Цзинь Гуанъяо успел бы почувствовать вкус и запах этой кожи. Может быть, ему разрешили бы и это. Может быть, ему теперь разрешили бы всё. — Эргэ, — повторил он; вино и вседозволенность кружили голову. — Прости, но я тебя трахну. Лань Сичэнь моргнул. — Что, прости? — уточнил он так, словно Цзинь Гуанъяо заговорил вдруг на языке северных варваров. — Трахну. Возьму. Выебу, — произносить грубые, неподобающие благородному человеку слова отчего-то было так же сладко, как пить запретное вино в Облачных Глубинах. — Сниму с тебя одежды, разложу прямо здесь и буду драть, пока ты не начнёшь кричать и просить ещё. И если ты после этого меня убьёшь, это будет уже после. И впился взглядом в лицо Лань Сичэня, понимая, что это, возможно, последние мгновения, когда он так близко. Потому что если перед ним не морок, если позволение лишь почудилось, именно сейчас второй старший брат отшатнётся в гневе, не желая слушать мерзкие речи. И Цзинь Гуанъяо никогда больше не посмеет смотреть ему в глаза. Что там, он и на себя-то после такого взглянуть не посмеет. Лань Сичэнь замер, зрачки его расширились, даже грудь под натянувшимся ханьфу застыла. А потом медленно облизнул губы и спросил: — Что ещё… ты хочешь сделать? Тихие слова прокатились волной по всему телу, бросили в жар. Цзинь Гуанъяо громко вдохнул, выдохнул, на миг лишившись способности говорить. Вдохнул снова. — Хочу раздеть тебя, — зашептал он; хватка на запястьях ослабла, и он вцепился в отвороты белого ханьфу, смял их, сжимая до боли в пальцах. — Чтобы ты лежал передо мной обнажённый. Ты такой красивый, эргэ, я знаю, ты везде красив. Хочу целовать тебя — везде. Твою шею. Плечи. Грудь. — Пояс пришлось развязывать вслепую, пальцы дрожали и не слушались, и он правда не хотел спешить, но внутри всё пело: быстрее, быстрее! Бёдра сводило от желания дотронуться до себя, но для этого было ещё рано. — У тебя чувствительные соски, эргэ? Ты когда-нибудь ласкал себя? Скулы Лань Сичэня вспыхнули розовым; короткое движение головы было едва заметно, но Цзинь Гуанъяо поймал его: нет. Никогда. Пояс наконец поддался. Лань Сичэнь приподнялся, позволяя вытащить себя из верхнего ханьфу. За нижнее Цзинь Гуанъяо взялся уже медленнее. Гладил через ткань длинные ноги, крепкое тело — стройность Лань Сичэня была стройностью воина, закалённого тренировками и боями. И шептал без остановки; слова рождались сами из воспоминаний о подслушанном когда-то давно, из фривольных книжек, из его собственной жажды: — Я облизывал бы их, пока ты не начнёшь стонать. Целовал бы твой живот, твои бёдра, твой мужской корень. Обвёл бы его губами, весь, а потом взял в рот. Тебе бы понравилось, эргэ. Ты бы просил ещё, просил взять глубже. — Он нащупал под одеждами то, что уже представлял у себя на губах, обхватил ладонью… — Ох. Такой большой. Я не смогу взять его целиком, разве что одно навершие. Придётся ласкать тебя ещё и руками… Лань Сичэнь дёрнул его на себя, треснула ткань — и сразу стало свободнее. Опустив глаза, Цзинь Гуанъяо увидел обрывки собственного пояса. Он иногда забывал, какие сильные руки у Ланей. Как бы эти руки держали его на весу, словно игрушку, пока Лань Сичэнь вбивался бы в его тело. Как вертели бы, ставя в любую позу, которую только пожелают… — Продолжай, — выдохнул Лань Сичэнь, сдирая с него ханьфу. И Цзинь Гуанъяо, вынырнув из мечтаний — когда-нибудь, но не сейчас, сейчас все будет иначе, — продолжал: — Я проникну в тебя пальцами и буду растягивать. Медленно, чтобы тебе не было больно, когда я возьму тебя. Ты знаешь, что у мужчин внутри есть место, прикосновения к которому приятны? Я стану гладить тебя там, пока не станет так хорошо, что ты захочешь большего. Будешь сам насаживаться, просить, чтобы я взял тебя, но я… Сильные ладони надавили на спину, и Цзинь Гуанъяо больше не смог сдерживаться. Упал, зарылся лицом в шею, в волосы, целовал всё, до чего мог дотянуться: край челюсти, ухо, бьющуюся жилку пульса, ямочку у плеча, ключицу, словно выточенную из белого нефрита. Прижимался носом, вдыхая сладковатый запах тела с лёгкой примесью сандала, запах, которым невозможно было надышаться и оторваться тоже невозможно. Лань Сичэнь беспорядочно гладил его по спине, по ягодицам, сжимал пальцы — и тут же отпускал, словно боясь сделать больно, и, кажется, тоже целовал куда-то в висок, но на Цзинь Гуанъяо обрушилось слишком много ощущений, чтобы быть уверенным. Он сполз ниже, вобрал губами маленький упругий сосок, с нажимом обвёл языком. Грудь Лань Сичэня поднялась под ним, выгнулась навстречу. Цзинь Гуанъяо слегка сжал зубы и услышал короткий то ли вздох, то ли стон. Собственное возбуждение стало почти невыносимым; он вжался в бедро Лань Сичэня, но это не принесло облегчения, наоборот — невозможно было сдержаться и не прижаться ещё раз, и ещё… Лань Сичэнь подался бёдрами навстречу, поощряя, его мужской корень упирался Цзинь Гуанъяо в живот, натягивая тонкую ткань штанов. Цзинь Гуанъяо накрыл его ладонью, сжал. Представил, как эта плоть наполнит его рот — теперь по-настоящему, какой она будет на вкус… всего лишь стащить эти штаны, наклониться, и Лань Сичэнь будет его, всё ему позволит. Вот только сейчас… ещё немного… — А-Яо, — хрипло прошептал Лань Сичэнь, толкаясь ему в руку. — А-Яо, прошу тебя… Цзинь Гуанъяо содрогнулся и излился с тихим вскриком, потеряв последнюю грань между мечтами и реальностью. …От стыда хотелось умереть. В штанах было влажно, под ладонью тоже (хотя бы за это спасибо богам), все слова, произнесённые в дурмане хмеля и страсти, помнились чётко и ясно. И он был отвратительно, безжалостно трезв. Если бы только можно было исчезнуть прямо сейчас, провалиться в преисподнюю или перенестись волшебным образом обратно в Башню Золотого Карпа. Чтобы не пришлось поднимать голову и смотреть в глаза второму старшему брату, на котором Цзинь Гуанъяо лежал и чьи руки обнимали его, прижимая к себе. Одна рука поднялась, отвела упавшие ему на лицо волосы. Цзинь Гуанъяо закусил губу, чтобы не сорваться в жалкий самооправдывающийся лепет. — Эргэ… Я… — Не сдержал слово? — скорбно вопросил Лань Сичэнь. Охваченный раскаянием, Цзинь Гуанъяо ткнулся лбом ему в грудь и едва не застонал. Верно, он ещё и клятвопреступник. Называл Лань Сичэня братом, клялся уважать, а сам, сам… Такое сделал, что убить мало, и ещё больше обещал, хорошо ещё, что не все обещания выполнил… Подождите-ка… Пальцы Лань Сичэня продолжали гладить его за ухом и по шее рядом, словно успокаивая. Не помогало — страшно было так, как даже перед Вэнь Жоханем не случалось, не к ночи будь помянут. Собрав остатки мужества, Цзинь Гуанъяо наконец поднял голову и посмотрел на Лань Сичэня. Тот улыбался. Цзинь Гуанъяо снова уронил голову ему на грудь и рассмеялся. Всё ещё было стыдно, но другим стыдом, не тем, который пожирает сердце и разум, если сотворишь непоправимое. Просто стыд, когда наговорил глупостей, выпив лишнюю чашу вина. Умереть уже не хотелось. Хотелось целоваться. Но сперва перестать смеяться, потому что его уже начала бить дрожь, а остановиться никак не получалось — каждый вдох заканчивался новым приступом икающего смеха. Лань Сичэнь всё так же гладил его за ухом, терпеливо пережидая истерику. Словно ручного зверька. Цзинь Гуанъяо представил себя покрытым пушистой шёрсткой, рассмеялся ещё сильнее и, как ни странно, после этого наконец успокоился. — Слово благородного мужа, — задумчиво сообщил ему Лань Сичэнь, — не расходится с его делами. Будет нехорошо с твоей стороны, саньди, если не исполнишь обещанного. Я бы даже сказал, непростительно. Цзинь Гуанъяо стёр ладонью выступившие на глазах слёзы и потянулся целовать его.