Весенний сон

Лань Ванцзи всегда спал крепко, и разбудить его раньше подъёма было почти невозможно — но не когда дело касалось Вэй Ина. С той самой поры, когда на его груди впервые удобно устроилась встрёпанная голова, и на него бесцеремонно закинули разом и руки, и ноги, сны его стали лёгкими — не чета прежним серым и тягучим — и чуткими. Вэй Ину порой снились кошмары, и тогда Лань Ванцзи обнимал его, дрожащего и всхлипывающего, целовал в темя и лоб, потом порывался было встать принести воды, но Вэй Ин вцеплялся в него намертво, прижимался всем телом, и Лань Ванцзи оставался: гладил, распутывал волосы, снова целовал, пока болезненно напряжённые мышцы не расслаблялись под его ладонями. Наутро — то, что Вэй Ин считал утром, на исходе часа змеи, — он поднимался таким же беспечным, невыносимым и прекрасным, как всегда. Иногда кошмары снились самому Лань Ванцзи — тогда он пробуждался беззвучно и неподвижно, распахивал в темноте глаза, смотрел неотрывно на Вэй Ина, распростёршегося на нём сверху, или обвившего его руками — голова на животе, одна нога свисает с кровати, — или уткнувшегося в шею. Усмирял силой воли и дыхательными техниками встревоженное сердце, повторял себе: Вэй Ин жив, рядом, с ним — в том смысле, на который он долго не смел надеяться всерьёз. После в эти ночи его сновидения более не омрачались. На сей раз он почувствовал сквозь сон частое дыхание на своей щеке и проснулся, решив, что его черёд освобождать Вэй Ина от ликов случившегося и неслучившегося зла, но ошибся. Губы Вэй Ина были приоткрыты, кожа горела, сквозь ткань нижних одежд ощущалось наполовину отвердевшее естество. Сон оказался весенним, не кошмарным. Дыхание Лань Ванцзи перехватило: перед глазами встала картина не далее как позавчерашнего утра. — Лань Чжань, ты неправильно меня будишь, — заявил тогда Вэй Ин, едва вскочив с постели и пристроившись рядом с Лань Ванцзи. Пальцы Вэй Ина гуляли по его поясу и теребили завязки. Лань Ванцзи отвёл его ладонь в сторону, потом передумал, поднёс к губам и поцеловал пальцы, продолжая читать. Отзываться на касания Вэй Ина хотелось всегда — и утром, когда тот, разморенный и сонный, ловил его руки и губы и едва не утягивал с собой в ванну; и днём, когда тот бессчётное число раз дразнил его, ощупывал, говорил такое, что в ответ только зажать в углу, зацеловать до беспамятства, взять прямо на месте... Но поддаваться — только вечером, иначе он бы сутками не выпускал Вэй Ина из объятий и никак не мог бы им насытиться. — Неправильно-неправильно, — не сдавался Вэй Ин. — Вот если бы ты будил меня, например, поцелуем... — Ты целуешь меня, когда лежишь в ванне, но не просыпаешься, — возразил Лань Ванцзи. — М-м-м, и правда что, — задумался Вэй Ин. Постучал по губам пальцем, закинул ногу на ногу, потом довольно сощурился, будто его осенило. — Точно, так даже лучше! Почему ты ни разу не попробовал меня спящим оттрахать, а, эр-гэгэ? Лань Ванцзи вздрогнул. — Это недопустимо. — Ну почему же? Я всегда тебя хочу, и во сне тоже! Ты мой обычный сон смотрел, так ты думаешь, это единственное, что мне про тебя по ночам видится? Лань Ванцзи промолчал. — Ох, в каких мы там позах развлекаемся! Жаль, что курильница тебе не показала, даже для неё, видать, слишком было. Я серьёзно, Лань Чжань, попробуй — интересно же, что мне приснится, пока ты будешь... — Завтрак стынет. Лань Ванцзи всеми силами старался изгнать эту идею из головы, но, как и с любыми словами Вэй Ина, это было невыполнимо. Как Вэй Ин умудрялся каждый раз вслух произнести то, о чём Лань Ванцзи ранее не позволял себе помыслить, а после не мог не представлять, он не знал. И что с этим делать, особенно когда возбуждённый бессознательный Вэй Ин льнул к нему и опалял горячим дыханием, он тоже не знал. Упиравшийся ему в бедро член Вэй Ина слегка дёрнулся, и Лань Ванцзи слишком хорошо понял, что сам дальше сдерживаться не сможет. Его собственное естество, налившееся возбуждением, казалось, ощущало каждое волоконце ткани нижних одежд, сердце колотилось гулко и отчаянно, воздух будто бы сгустился и давил со всех сторон, как в печи. К губам Вэй Ина, непривычно расслабленным и мягким, он приник так нежно, как только могло позволить кипящее в крови желание: от укусов тот мог и проснуться, а поддавшемуся недостойному порыву Лань Ванцзи этого не хотелось. Вэй Ин не ответил, только раскрыл рот пошире и чуть слышно застонал. Воспротивившись позыву развести его ноги и немедленно им овладеть, Лань Ванцзи целовал его шею, ключицы, грудь, не сводя жадного взгляда с лица, развязывая на ощупь пояс нижних одежд, стягивая штаны; потом не сдержался и засосал нежную кожу рядом с соском — Вэй Ин мотнул головой сначала в одну, потом в другую сторону, заскрёб пальцами по простыням, глубоко вздохнул и что-то неразборчиво пробормотал. Напряжение в паху становилось совсем невыносимым, Лань Ванцзи притёрся бёдрами к кровати, чтобы хоть как-то его облегчить, и вобрал в рот член Вэй Ина, слизав с него выступившую каплю. — М-м, Лань Чжань... — сонно протянул Вэй Ин, и Лань Ванцзи застыл на месте и торопливо вскинул взгляд вверх. Вэй Ин всё же не проснулся: лицо его, залитое лунным светом, оставалось блаженно-разомлевшим. — Лань Чжань, — снова выдохнул он, почти недовольно. Лань Ванцзи нырнул вниз, заглатывая до основания, чувствуя, как горячий член внутри его рта окончательно затвердевает, упирается вершиной в горло, и его захлестнуло так же, как захлёстывало, когда вокруг него самого сжималось или кольцо губ и языка Вэй Ина, или его нутро. Лань Ванцзи не мог так же, как Вэй Ин — облизывать по кругу, потом отстраняться и обдавать мучительно дразнящим дыханием, едва-едва только не касаясь, потом резко кончиком языка атаковать прямо под головкой, там, где чувствуется острее и ярче всего — и дальше, дальше, пока тот миг, когда он наконец поймает губами и рукой мерный плавный ритм, не станет истинным благословением. Лань Ванцзи брал в рот сразу и размашисто, отчего Вэй Ин обычно стонал похабно, в голос, и беспорядочно толкался вверх; Лань Ванцзи в ответ хватал его за бёдра и крепко прижимал к кровати, чтобы не мешал — а потом на бёдрах расцветали синяки. Поначалу Лань Ванцзи не мог смотреть на кожу Вэй Ина после их утех без ужаса и стыда за содеянное, но тот разглядывал и трогал любые оставленные метки с таким неподдельным восторгом, что место ужаса совсем скоро заняло совершенно иное чувство. Лань Ванцзи понял, что по привычке вцепился — большими пальцами за выступающие кости, остальными — за упругие мышцы ягодиц, — и нехотя ослабил хватку. Рванулся вверх и вперёд, навис над Вэй Ином, медленно заёрзавшим, когда он выпустил его изо рта. Член его под собственной тяжестью коснулся живота Вэй Ина, что-то полыхнуло внутри — и сознание нырнуло на глубину, где были только вкус и запах солоноватой кожи, судорожные движения рук и поглотившая весь неважный мир нежность. Лань Ванцзи любил Вэй Ина — яркого, невозможного, переходившего все грани, когда он вытаскивал из дальних тайников его души чудовищ, разбивал на них цепи и задорно смеялся, дразня и лаская их, будто говоря: не чудовища это, Лань Чжань, это всё ты, и ты прекрасный, чудесный, лучший на свете; как ты можешь себя же стыдиться и запирать на тысячу засовов? Лань Ванцзи любил Вэй Ина — громкого, бесстыдного, с криками и стонами на всю округу, с диким блеском в глазах, когда он подмахивал, выгибался, раскрывался перед ним целиком, крупно дрожал под его укусами, просил с придыханием ещё, и ещё, и не останавливаться ни за что. Лань Ванцзи любил и такого Вэй Ина — с истомным податливым телом, сонной улыбкой и трепещущими веками, которые никак нельзя было перестать целовать. Ноги его то и дело дёргались, пока не обвили бедро Лань Ванцзи, пока Вэй Ин не прильнул к нему, ткнувшись головой в плечо и тихо излившись ему в руку. В ответ по телу Лань Ванцзи прокатилась короткая, резкая волна наслаждения, ослепила, опустошила, и он крепко прижал Вэй Ина к себе, всё ещё мелко вздрагивая. Лань Ванцзи любил Вэй Ина, каким бы он ни был. Закутавшись в его влажное тепло, как в одеяло, он засыпал спокойно и быстро — будто камень тонул в прозрачных глубинах бездонного горного озера. Только, может, почувствовал напоследок, как неловкие со сна пальцы заправляют волосы ему за ухо, да услышал шёпот: — Лань Чжань, мне так с тобой хорошо!