Lunar Phase

Чуя с самого начала знал, что эта затея придётся ему не по душе. Огромное помещение было таким знакомым и незнакомым одновременно. Раньше в этом просторном зале всегда царила уютная полутьма, а теперь изо всех щелей лился бьющий по все еще чувствительному зрению резкий свет, отражавшийся в позолоченных плетениях оконных витражей, в металле искусно выполненных кованных разлогих люстр и в богатых замысловатых украшениях многочисленных гостей, гомон множества звонких голосов перекликался с громкой игрой опытных музыкантов и сливался в одну едва разборчивую волну шумных звуков, а от разнообразия запахов начинала кружиться голова – влажное благоухание свежих садовых цветов, украшающих зал, казался Чуе достаточно приятным, но разнообразие парфюмов гостей и пряный аромат масел, исходивший от него, казался немного резковатым. Присутствовать на этом мероприятии было не только данностью, но и великой честью, поэтому не то чтобы у него действительно был выбор; тем не менее, он все равно предпочитал держаться подальше от больших скоплений абсолютно незнакомых людей, составляя компанию великолепно выглядящей сестрице и бокалу красного полусладкого. Коё не всегда присутствовала рядом, но Чуя, расположившийся в самом укромном из возможных мест в этом душном шумном зале, все равно периодически ощущал на себе её внимательный заботливый взгляд. Она считала его нахождение здесь неизменной возможной угрозой; Накахаре просто хотелось, чтобы она хоть в кои-то веки отдохнула после долгих и изнурительных тренировок и занятий, расслабилась, и, возможно, в меру своих сил повеселилась, если, конечно, не была об этом бале такого же мнения, как и он. Чуя не был ребенком, даже находясь в столь щекотливом положении, он мог за себя постоять – по крайней мере, он надеялся – и причины для беспокойства понимал, но существенно не видел. На него поглядывали редко и только лишь с легким ненавязчивым интересом – до тех пор, пока сестрица не воплотила свой план в жизнь, он вызывал у присутствующих лишь вопросы о своем происхождении и причастности к Мори, которые, впрочем, до сих пор оставались невысказанными. У гостей была куда более любопытная тема для обсуждений, и они предпочитали уделять ей куда больше внимания. Чуя не был уверен, рад он этому или же наоборот. Потому что Чуя видел его. Крупицы затертых временем воспоминаний собирались в голове воедино, восстанавливая перед глазами забытый образ из далекого беззаботного детства. Осколки из разбитого и забытого прошлого резали по памяти туманными немыми отражениями – тяжело было сказать, насколько он изменился, но Чуя узнавал его высокий рост, его вьющиеся темные волосы, такие красивые и совершенно неопрятно торчащие, пустые карие глаза, и девять длинных, пушистых белых хвостов. Возможно, он ошибался, но пристальный взгляд не прикрытого повязкой глаза внимательно сверлил его с того самого момента, как вслед за советницей Озаки Коё произнесли его до сих пор никому неизвестное имя. Многие ли ёкаи выглядели подобным образом? Чуя не знал. Многие ли из них прожигали его на расстоянии без видимых на то причин? Возможно, у богатых свои причуды, но именно этим сейчас и занимался преемник Мори Огая, представленный принц Осаму Дазай. Он выглядел в этом окружении чужим – и от того казался еще больше знакомым. В ярком освещении бесчисленных огней, в пестрых оттенках садовых цветов, в духоте просторного дворцового зала, в оглушающем гуле людских голосов он казался таким же отчужденным, как и сам Чуя, хоть и явно бывал на подобных мероприятиях не раз – деревянные жесты вежливости, натянутые фальшивые улыбки, отточенный до идеала стиль танца выдавали его скуку и безразличие все сильнее и сильнее; и тем не менее, каждый раз, когда их глаза сталкивались хоть на секунду, в бездонной темноте взгляда неизменно вспыхивала искра неподдельного интереса, а тонкие губы растягивались в легкой ухмылке, едва заметной за полотном раскрытого декоративного веера. Он выглядел бы куда лучше в синеве наступившей ночи, укрытый туманным отражением полной луны, окруженный сочной зеленью высоких садовых роз и тишиной уснувшей до восхода солнца природы. Облаченный в длинное белое кимоно, с искусно расшитым золотыми нитями неповторимым узором восточных цветов на плавно переходящей в темный бежевый цвет ткани подола, с накинутым на плечи хаори, украшенным пушистым меховым воротником и шёлковым золотым шнуром, в центре которого на свету переливался темный драгоценный камень, он не сливался бы с белизной мраморных стен, не терялся в разнообразии цветастых нарядов и холоде ослепительного света – стоял бы посреди ночной темноты, облаченный в отголоски лунного света, оглаживая пальцами влажные круглые листья цветов и молчал выразительнее любых слов – или рассказывал истории о мире, которого ни один человек никогда не видел. Были ли его красивые сказки на самом деле правдой, существующей по ту сторону зеркал? – Я пойду на балкон, – торопливо отозвался Чуя в тот момент, когда Озаки в очередной раз подплыла к нему с какой-то диковинной закуской в руке. Она точно подмечала, что к еде Накахара относился куда более застенчиво, чем к выпивке – но, скорее всего, списывала все на страх съесть что-то не то, чем пыталась отыскать причину, более близкую к истине, поэтому весь вечер ненавязчиво подкармливала его. – О чем-то волнуешься? – в очередной раз окинув взглядом зал, она пригубила немного вина из собственного бокала и отставила его на невысокий столик. – Может быть, немного потанцуешь? Я могу представить тебя нескольким милым дамам. – Слишком… много всего, – столь туманная формулировка, отнюдь, не вызвала у Озаки никаких вопросов. – Тогда ступай, свежий воздух бывает полезен, – она лишь кратко кивнула, изящно опустившись в одно из глубокий кресел, расположенных в этой зоне, и прикрыла лицо раскрывшимся веером. – Как переведешь дух – возвращайся, я буду ждать тебя здесь. Будь осторожен, милый. Возможно, так на него действовала текущая фаза луны. Он еще не успел изучить реакцию своего организма на те или иные явления, происходящие вокруг: увлеченный чтением книг о новом, неизвестном для него мире, в котором ему теперь предстояло жить, и тренировками с сестрицей он не замечал, как дни сменяются ночами, а его нахождение в поместье Коё становилось все более продолжительным. Во время совместных чаепитий Мори со знанием дела называл это длительным периодом адаптации, который ни в коем случае нельзя торопить, и у Накахары не было никаких оснований не доверять ему по этому поводу; однако постепенно он начинал все воспринимать иначе – возможно, причиной тому был Арахабаки, а может, этот мир просто ощущался по-своему... думать об этом сейчас совсем не было сил. Даже если сквозь прикрытые двери все еще доносились звуки музыки и шумного торжества, а всю площадь балкона заливал струящийся сквозь высокие витражные окна пестрый свет, здесь было безлюдно, свежо и спокойно – Чуя, присев на широкие перила и окинув взглядом расстилающуюся под ним придворцовую площадь, глубоко вдохнул в себя прохладу влажного ночного воздуха. Ладонь легла на украшающую баллюстрады вьющуюся лозу неизвестного ему растения, листья которой были слегка шершавыми, но приятными на ощупь – он прикрыл глаза, позволяя случившимся событиям и вернувшимся воспоминаниям впитаться в сознание, стать частью его новой жизни. В голове промелькнула мысль о том, что Чуя рад был бы прямо сейчас привести сюда Озаки – чтобы она в привычной для себя манере медленно прошагала к краю балкона, гордо держа осанку, чтобы осторожно присела рядом с ним, придерживая развевающиеся подолы кимоно, а затем вульгарно закинула ногу на ногу, так, как она делает лишь наедине или только в его присутствии, и начала какую-нибудь глупую бессмысленную песенку – или же рассказала легенду про волшебный лес, в котором вместо звуков ветра можно услышать тихие, едва уловимые перешептывания лесных духов, сперва похожие на звон маленьких колокольчиков. Странно ли это, что воображение рисовало перед глазами рядом совсем другого... человека? Он и не заметил, как неслышно отворилась тяжелая балконная дверь, а затем с тихим щелчком закрылась обратно, не позволяя атмосфере праздника и веселья нарушить чуткий сон едва утихомирившейся природы. Он не слышал легких шагов и тонкого шуршания невесомых шелковых тканей, лишь почувствовал нутром – и, отворив глаза, увидел перед своим лицом протянутую узкую ладонь тонкой, но сильной руки. – Не сочтете ль за наглость с моей стороны, если я приглашу Вас всего на один коротенький танец? – Не считай за оскорбление, если я оттопчу тебе все ноги. В тени густой листвы лоз, в голубом тумане яркого белесого отражения полной луны, мертвецки бледный лицом, облаченный в белое, Осаму казался ненастоящим, несуществующим, призрачным – словно видение, похожее на то, что преследовало Чую во снах, что появлялось глубокими ночами и бесследно таяло к утру, оставляя после себя лишь звенящую пустоту и дымку смазанных туманных воспоминаний, постепенно распадающихся в памяти на мелкую звездную пыль. Но лишь сейчас впервые за долгие, долгие годы, коснувшись пальцами протянутой ладони, Чуя ощущает в нем тепло человеческой жизни.