Sad Dream

      На улице шел дождь. Погода эта, хоть и не всем нравится, не плохая и не хорошая. Она просто есть. Под этим дождем, у стены какого-то дома сидел человек. Это был мужчина 30-ти лет, в грязном порванном пальто, уже почерневших от грязи и воды перчатках из плотной когда-то белой ткани, высоких военных сапогах и излюбленной фуражке. Думаю, не очень сложно догадаться, что этим кем-то был сам Третий Рейх.       Около часа назад он сильно поссорился со своим сыном – ФРГ. Рейх не одобрял далеко не дружеский интерес молодого наследника к Польше. В результате, когда старший немец пытался вразумить сына, тот припомнил нацисту все его грехи в грубой форме и сказал, видимо, не осознавая, много гадостей. Нет, это, конечно, произошло случайно, и Германия не хотел обидеть своего отца, но после этой ссоры Третий неожиданно понял, что нет на свете человека или страны, кто бы его простил и забыл бы о всех его ошибках. К тому же, оскорбленный ФРГ выгнал его из дома и сказал всердцах, что тот может больше не возвращаться.       Поэтому сейчас лидер национал-социалистической партии Германии сидел под дождем в каком-то Богом забытом районе и старался не плакать. Признать честно, у немца это плохо получалось, ведь недавняя рана на сердце ещё болела, и он решил перестать сопротивляться. «Кто вообще будет помогать нацисту, который начал Вторую Мировую войну? Кому нужна такая проблема? Ответ прост и незатейлив – никому. Так зачем это продолжать? Сейчас, полагаю, самое время, чтобы выпустить себя. Под дождем слёз не видно…» - так звучали мысли бедняги в тот момент. И он позволил, может впервые в жизни, горячим дорожкам покатиться по щекам.       POV «Третий Рейх»       Я не хотел никого и ничего ни видеть, ни слышать. Вокруг не было ни души, а в одиночестве уже не стыдно разломать свою гордость в щепки, ее и так уже почти нет. Я уже весь промок, но мне это было до фонаря. Слова Геры пробудили, кажется, непонятно откуда взявшуюся у меня совесть, и она вместе с болью резала лучше самого острого кинжала. Мне казалось, что если меня бы вообще не было, было бы лучше всем, абсолютно всем.       От моих горьких дум меня отвлекла теплая рука на плече и чей-то знакомый голос. Подняв голову, я увидел размытый из-за дождя и слез силуэт.       - Рейх...? Ты чего тут? – Спросил коммунист, сидя передо мной на корточках. Да, это был именно этот тупой коммуняга.       - Что ты тут забыл, чертов русский? Поиздеваться надо мной пришел? – Чуть-ли не прокричал я, вытирая соленые дорожки, но они, как на зло, снова начинали стекать по подбородку. – Если нет, то убирайся отсюда к чертовой матери! Если да, то пожалуйста! Никто тебе мешать не будет! Да даже ударь, если захочешь! Мне все равно!       Немного помолчав, Союз все-таки решился спросить:       - У тебя что-то случилось?       - Нет, блять, мне просто нравится тут сидеть! – Заорал я на него, не подумав.       Я не успел уловить момент, когда его взгляд наполнился нежностью и сожалением. Поэтому ошарашенно застыл на все его последующие действия. Он аккуратно взял меня за щеку, повернул лицом к себе, вытер мои слезы и сказал тихо:       - Да ты уже совсем продрог. Того и гляди, заболеешь. А лечить тебя потом кто будет?       СССР поднял меня на ноги и, чуть надавив мне на спину, затащил меня под свой зонт. Это разозлило меня. Как он смеет ко мне прикасаться! Да еще и так, будто я слезливая школьница, а он самый крутой парень на районе!       - Мне, блять, не нужны твои жалость и поблажки! – крикнул я.       В следующее мгновение зонт, который Союз держал в руках, отлетел на добрых пол метра в сторону. Я стоял, сжав кулаки. Моя голова была вжата с плечи и опущена на грудь, чтобы скрыть позорные слезы обиды и злости. Напряженную тишину разбавлял лишь стук капель дождя и мое тяжелое дыхание. Мужчина мне ничего не ответил.       - А знаешь, забудь, что я сказал, да что вообще меня сегодня видел и просто убирайся отсюда! - Почти прорычал я сквозь сжатые зубы.       Неожиданно для меня, когда я уже собирался развернуться к нему спиной и быстрым шагом покинуть этого чертового русского, он схватил меня за руку и притянул в свои объятия. Я уже второй раз за этот разговор застыл в непонимании.       - Ч...Что ты творишь..? - Тихо спросил я.       Немного помолчав, мой бывший друг сказал:       - Я прощаю тебя. И я хочу вернуть нашу прежнюю дружбу, если ты позволишь...       В груди от чего-то стало так тепло и спокойно, но, с другой стороны, сердце защемило скорбью и стыдом. Стало так противно от себя прежнего. Но для уверенности я переспросил:       - Правда?       И тихое "Правда" заставило меня поверить. Меня, привыкшего всегда и везде себя контролировать, стало предавать собственное тело. Из глаз брызнули слезы сожаления. Ноги начали подкашиваться от долгого сидения в одной позе и слабости. Чтобы не упасть, я крепко вцепился руками в его шинель, сминая грубую ткань на спине СССР. Дыхание сбилось окончательно, и все, что от меня можно было услышать, были всхлипы. Я чувствовал мягкие поглаживания больших рук по спине и слышал спокойное дыхание прямо в ухо.       - Пойдем домой, - предложил он.       Не ощутив с моей стороны никакого сопротивления, Союз слегка отстранился и укрыл мои подрагивающие плечи своей шинелью. Подняв зонт, он притянул меня к себе поближе и уже было повел в сторону своего дома, как вдруг мои ноги подкосились. Я бы упал на колени прямо перед ним, если бы он меня не поймал. Все-таки, для одного дня я пережил слишком большой стресс.       Немножко порассуждав, мужчина дал мне в руки зонт. Я вопросительно на него посмотрел. И, как вы думаете, что он сделал? Он поднял меня на руки! Я еле успел схватиться за плечи коммуниста. После я перевел на него недоумевающий и боязливый взгляд, но, как будто прочитав мои мысли Совет сказал:       - Не волнуйся, в такой ливень на улицу никто даже собаку не выгонит, не говоря уж о том, что бы самому выйти.       Я успокоился и расслабился в сильных руках. Не то, что бы я не мог постоять за себя и нуждался в чьей-то помощи и поддержке вообще. Но сейчас, когда все мои грехи и ошибки свалились на меня гигантской лавиной, мне нужен был кто-то, чтобы не позволить мне сломаться окончательно. И, как бы иронично это не было, этим кем-то стал мой бывший враг.       Советский Союз шел по мокрым улицам, обходя стороной особо беспордонных людей и стран, стараясь, чтобы нас никто не увидел. Я спокойно лежал на его руках, прикрыв глаза, и слушал, как бьется советское сердце, такое большое и горячее. Постепенно звук ударов капель дождя о зонт и стук в грудной клетке комуняги, к которой я прижался, ощущая необходимое тепло, стали убаюкивать меня. Так я и уснул, чувствуя заботу и безопасность.