Гэ

— Гэ! Цинсюань вскидывает руку и бежит навстречу высокому богу с надменным, бесстрастным лицом. Хэ Сюань замирает и внутренне подбирается. Это лицо особенное — последнее, что он увидел, прежде чем умереть. За которое зацепился угасающим сознанием, пусть и не знал, кому оно принадлежит. Хэ Сюань никогда не сможет смотреть на него спокойно. Каждый раз при виде Ши Уду он вспоминает тот день. Но тогда на этом лице не было и следа нынешней мягкости, с какой Повелитель Вод смотрит на брата. Холодные глаза не светились изнутри, словно пронзенная полуденными лучами морская пучина. Тогда это лицо не было и вполовину таким живым, как сейчас. Словно все жертвы того дня Ши Уду вобрал в себя. Словно подпитался от чужих смертей. Тёмный, небожественный способ. Под стать Водяному Тирану. Хэ Сюань крепче сжимает зубы, чтобы не вцепиться ему в глотку прямо сейчас. Цинсюань говорит-щебечет, устраивает поудобнее перевязанную руку и смотрит, смотрит на брата, не отводя взора, словно не в силах наглядеться. На лице Повелителя Вод — недовольство, запоздалая тревога, которую он скрывает за порицанием. Цепкий взгляд не покидает белой повязки, на которую Цинсюань стыдливо натягивает рукав. Крови не видно, но Хэ Сюань знает, что она есть. Они только что вернулись из Мира людей, избавившись от демона-перевёртыша. Верующие плакались о нём буквально в каждой молитве, Цинсюань пошёл разбираться и, конечно же, не мог не потащить Мин И с собой. А Мин И не мог ему отказать. Выпускать из виду Повелителя Ветров Хэ Сюань был не намерен по многим причинам. Демон, скрывавшийся в лесу у самой границы Призрачного города, лишил бы Цинсюаня руки, не вмешайся Хэ Сюань. Юркой твари лишь чудом не удалось скрыться за воротами — защитный порог города отбросил её прочь. Чудо наверняка начислило проценты, но когда Хэ Сюаня это волновало. Пальцы сжались на костлявой шее, и тварь истлела под ладонью, словно тысячелетний, залежавшийся в усыпальнице саван. Ужас и запоздалое узнавание в демонических глазах с лихвой искупили грядущие неудобства. Подбежавший Цинсюань немедленно повис у Мин-сюна на локте, осыпал комплиментами и благодарностями, словно боль от раны нимало его не тревожила. Хэ Сюань не вырывался. Свежая сила трепетала внутри, понемногу сливаясь воедино с его собственной. Покушаться на Цинсюаня не смел никто. — Тебе следует быть осторожнее, — голос Ши Уду низкий и ровный, такой же бесстрастный, как и его лицо, но Хэ Сюань видит, как старательно он сдерживается. Как давит внутри несвоевременную панику, как сильно его пальцы сжимают веер, чтобы не сжаться на чужом запястье и не утащить брата за собой. Туда, где безопасно и где никто не найдёт. У Ши Уду поразительная выдержка, этого нельзя не признать. Его тонкие пальцы лежат на здоровом плече Цинсюаня, и Хэ Сюань видит, как они едва заметно подрагивают. — Не беспокойся, гэ! Скрытный, неприветливый Ши Уду сейчас весь как на ладони. Если бы Хэ Сюань не знал доподлинно, в чём его слабость, — непременно понял бы в этот момент. Водяной Тиран испуган, и сам этому не рад. Пальцы легко поглаживают плечо Цинсюаня, спускаются по рукаву к локтю в ненавязчивой ласке. Словно эти касания помогут убедиться — Цинсюань жив, он здесь, он в порядке. Ши Уду укоризненно шипит и отчитывает его, но Цинсюань лишь смеётся — дерзко и звонко. Словно в мире не существует ни угроз, ни зла. — Ничего не случилось, гэ, да ладно тебе! Хэ Сюаню хочется кричать. Хочется разбить Цинсюаню лицо в кровь и заставить Ши Уду смотреть. Так, как он сам смотрел когда-то на разбухшее от воды лицо сестры. На опухшие глаза и вывалившийся язык, на чёрный след от удавки поперёк серой шеи. Вода так сильно изуродовала тело, что мать до последнего не верила глазам, дрожащими руками хватаясь за рукав отца. И только А-Сюань сразу её узнал. Её выловили из реки у той самой заводи, где она любила прятаться в минуты печали. Он всегда находил её там, и они подолгу сидели на берегу, прижавшись друг к другу плечами. У неё тоже был звонкий смех. — Послушай, гэ... Это обращение звучит у Хэ Сюаня в ушах, как предсмертный хрип, которого он не слышал. Может, и к лучшему. Она была сильной и смелой девочкой, его лучиком, его гордостью. Она была достойна всего самого лучшего, но ей даже не позволили дожить до двадцати. У Хэ Сюаня давно уже нет ни сердца, ни кровотока, но в ушах стоит шум, и пальцы дёргаются — сжаться в кулаки. Как хорошо, что нужно дышать. Он с силой выдыхает и складывает руки на груди. У Мин И нет причин нервничать, а Ши Уду слишком проницателен, чтобы можно было позволить себе случайные жесты. Повелитель Земли ему несимпатичен, и Хэ Сюань каждый раз наслаждается смятением на лице Повелителя Вод. Упивается его волнением, его обманчиво беспричинной неприязнью. У Ши Уду на самом деле прекрасная интуиция. Он тенью следует за братом, приглядывает за ним с неусыпным вниманием, но всё же не осмеливается следить беспрестанно. Напрасно. “Ты подозреваешь меня, но абсолютно ничего не можешь мне сделать. Ты не знаешь о моём существовании точно так же, как о твоём когда-то не знал я. Лишь чувствуешь угрозу, неясную, неуловимую, но убеждаешь себя, что всё это — твоя мнительность. Что голоса в твоей голове ничего не значат. Мне это так знакомо. Я так хорошо знаю, к чему это ведёт. Я приведу тебя туда”. Кожа на пальчиках сестры от воды взялась уродливыми складками. Она ужасно боялась щекотки, но впервые не вздрогнула, когда он провел пальцем по серой ладони. Мертвые ничего не боятся. Она бежала к нему со всеми радостями и горестями. Ему первому спешила показать самый красивый лесной цветок или птенца, выпавшего из гнезда. Заплетала его волосы в самые уродливые на свете косички своими пухлыми ручками, пока была малышкой. Искренне считала, что брат не любит сладкие булочки, потому что он никогда не брал предложенную половинку. Она смотрела на мир широко раскрытыми, восторженными глазами. Теперь, в его памяти — мутными от речной воды. — Гэ! Ши Уду смотрит на Цинсюаня, и взгляд его смягчается. Уходят тревога и страх. Ши Цинсюань жив и здоров, а раны затянутся, не пройдёт и недели. На богах всё быстро заживает. Ши Цинсюань не пострадал. Не бился беспомощно в чужой грубой хватке. Не кричал, срывая голос, от боли и бессилия, весь в крови и семени. Не плакал на потеху. Не стал куском мяса для утоления чужих низменных желаний. Его сестра — стала, и Хэ Сюань точно знает, кого она звала. О ком думала, кого умоляла о помощи. К кому обращалась, сжавшись на холодном каменном полу. Кто так и не пришёл. Не смог, не успел, не оправдал... Его крошка, его маленькая сестрёнка устала ждать. След от верёвки на бледной шее до сих пор стоит у него перед глазами. Как бы ни был силён Повелитель Чёрных Вод, эта проклятая верёвка — то, что до сих пор тянет его вперёд. Хэ Сюаню хочется кричать. — Мин-сюн! — Цинсюань машет рукой, и Ши Уду переводит на Мин И равнодушный взгляд рыбьих глаз. На мгновение в них словно бы мелькает признательность. Конечно же, Цинсюань всё ему рассказал. Ши Уду и Мин И — два его рыцаря в сияющих доспехах, он ни за что не упустит шанса воспеть одного из них, лишь бы нашёлся слушатель. Водяной Тиран чуть заметно склоняет голову, ни на миг не теряя величавой осанки — пожалуй, самое большое выражение признательности, на какое он способен. Нужно ответить, но Хэ Сюань не может пошевелиться. У Ши Уду прозрачные глаза убийцы, жестокие и холодные. Такие куда больше подошли бы демону, а не богу — безжалостный, льдистый взгляд. Ненавистные глаза. Иногда Хэ Сюаню кажется, что они не способны теплеть, но потом Ши Уду видит Цинсюаня — и всё меняется. Не получив ответного кивка, Повелитель Вод хмурится, что-то тихо говорит брату. Цинсюань смеётся, обнимает его за шею, никого не стесняясь, наплевав на приличия — неслыханная вольность — и хохочет. Звонко, заливисто. Возмущение на лице Ши Уду настолько неискреннее, что это было бы смешно, если бы Хэ Сюань всё ещё мог смеяться. Водяной Тиран кладёт ладони брату на спину, замыкает объятия, и мир братьев Ши захлопывается. Там больше ни для кого нет места. Сострадание и милосердие, чужая боль и чуждое отчаяние — кольцо этих рук отсекает всё, оставляя внутри лишь беспечно смеющегося Цинсюаня. Внутри у Хэ Сюаня ослепляющее бешенство, проклятый чёрный шторм, в оке которого сестра так же смеётся и виснет у него на шее. В её волосах — разноцветные ленты и цветы. Он кружит её, и подол лазурного платья нежно трепещет, словно зыбь на реке. Она такая счастливая. До чего же она хороша! Её смех — словно колокольчики, сыплющиеся из ладони в траву. Мать одела в это платье распухшее от воды тело: похороны, всё должно быть прилично, нельзя пугать людей. На лице сестры — белый платок. На шее — чёрный след, подъеденный по краям трупными пятнами. Тело сестры пахнет смертью. Хэ Сюань разворачивается и идёт прочь, игнорируя летящий в спину оклик. Врывается во дворец Повелителя Земли, вынимает из стены заботливо выданные Хуа Чэном кости, бросает, не глядя, и рывком открывает первую попавшуюся дверь. За порогом — тёмный, пыльный зал, на стенах — мечи и копья, и невесть что ещё. Под скрип двери за спиной Хэ Сюань падает на колени и наконец-то кричит. Крик отражается от стен, металл вторит дрожью, и воздух в комнате мелко рябит. Хэ Сюань кричит, бьёт кулаком в пол — по мрамору с тихим хрустом расползаются трещины. За спиной звучат шаги, и Хэ Сюань бьёт ещё раз, и ещё, и снова, пока из-под кулака не начинает разлетаться мелкое каменное крошево. Проклятая рука даже не болит. С пальцев не содрана кожа, не бежит кровь. Несовершенная, прóклятая иллюзия. Если он мёртв, почему до сих пор так больно? Хуа Чэн молчит, и Хэ Сюань почти любит его в этот момент. За то, что их двое таких — незримо кровоточащих. За то, что Собирателю Цветов ничего не нужно объяснять.