спустя года мы снова будем вместе

Послать бы весточку, ну хоть одну, всего одну строчку донести до любви своей! Нельзя. Трубецкой вечно будет ненавидеть себя за содеянное. И пусть, возможно, правильное это было решение, пусть, наверное, все даже лучше обернулось, чем могло бы, только… Только без Кондратия какая теперь уже разница ему до всего произошедшего? Если нет его верного поэта рядом, зачем тогда вообще все это? Ей-богу, лучше бы казнили, чем так! Быть здесь, в Сибири, вдалеке от любви своей, от его теплых рук, от взгляда этого глубокого, вдалеке от губ этих мягких, которые по вечерам шептали ему в стихах признания в вечной любви. Господи, где же сейчас его Кондратий? Рылеев иногда приходит к нему во снах. Сосредоточенно пишет что-то на листе бумаги, пьет чай, а после, когда все же поднимает голову и замечает Сергея, радостно поднимается из-за стола и идет к нему, только вот не успевает обнять — Сергей всегда просыпается. Трубецкой пробует не спать как можно дольше, но ничего не получается, Рылеев приходит снова и снова. Ему бы обнять его, — хотя бы во сне! — но он каждый раз просыпается. Он сидит на крыльце, ежась от холода, который пробирает до костей, как тогда, пять лет назад, когда он не решился быть рядом со своим поэтом, выйти на эту чертову Сенатскую площадь. Иногда ему кажется, что прошло уже достаточно времени, чтобы забыть об этом чувстве. Чувстве непомерной вины.

***

Муравьеву-Апостолу не хочется ничего, кроме тепла. Здесь, на Кавказе, его вполне достаточно, но ему нужно другое солнце. Ему нужен он, его Мишель. Иногда мужчине кажется, что он видит его лицо в прохожих. Каждый раз он отчаянно начинает искать его в толпе, но никогда не находит. Куда бы он не пошел, сколько дорог не проехал бы, везде он видит лицо своей первой, вечной, самой сильной любви. Сергей постоянно пьет горячий чай, желая согреться, даже если в этот момент ему, наоборот, слишком жарко. Иногда ему хочется сгореть, лишь бы больше не думать о том, что случилось пять лет назад. Пять лет назад, когда Муравьев-Апостол последний раз нежно целовал своего любимого. Пять лет назад, когда они пообещали, что обязательно в конце пути, даже если пройдет много лет, они вновь найдут друг друга и непременно заново влюбятся. Чай получился слишком крепкий, совсем невкусный, и Сергей морщится от горечи на губах. Он не уверен, что все дело в чае, а не в воспоминаниях. Даже заварив себе новый, ужасно сладкий, ничего не меняется.

Ему все еще горько.

***

Лишь на седьмом году, когда надзор за ним окончательно прекратился, Трубецкому удалось узнать, где все это время был его любимый. Две тысячи километров до Урала, до его любимого поэта, теперь кажутся лишь секундой. Сергею очень трудно было договориться, чтобы его незаметно вывезли из Сибири. Под страхом снова быть арестованным, он все же отправился в путь, лишь бы наконец добраться до своей мечты, которую лелеял семь долгих лет. Услышать бы хоть родной голос, увидеть улыбку на губах любимого поэта — все это стоит нескольких долгих дней пути. У Кондратия волосы немного отсросли, они совсем небрежно уложены, он сидит в доме в одной лишь рубашке да жилете, потому что здесь, на Урале, погода немного другая, нежели сейчас в Сибири. Сережа не может набраться смелости постучать в дверь. Ему жарко и одновременно холодно, воротник сюртука, казалось, сейчас сдавливает ему горло настолько, что трудно дышать. Спустя семь лет он все такой же трус, каким был и прежде. Но сейчас ему хочется наконец-то от этого избавиться. Когда Кондратий открывает дверь, то от испуга тут же закрывает ее обратно. Забавно. — Кондратий, любовь моя. Я прошу тебя, открой дверь, — ласково произносит Сергей, и в этом обращении сейчас вся тоска, которая хранилась в нем долгие годы. Дверь медленно открывается. Кондратий бросается ему в объятия так стремительно, что чуть не сносит с ног. Трубецкой слышит, как мужчина всхлипывает, прижимаясь мокрой щекой к груди. — Теперь я навеки твой, и никогда не отступлю, — шепчет Сергей, целуя кудрявую макушку.

Кондратию больше не придется быть одному.

***

— Сейчас должен придти один мой друг, я бы хотел вас познакомить, Сергей Иванович. Он один из предводителей движения декабристов, вы представлете? Я когда узнал, тотчас же подумал, что вы можете оказаться давними знакомыми! Он сюда издалека приехал, — счастливо тараторя, говорил мужчина, весь сияя из-за своей «находки». Муравьев-Апостол застыл на пару мгновений. Сердце стучало об грудь как молот, руки с силой сжаты в кулаки, замерли очи, прилавки, город, все в мире остановилось. — Михаил Павлович, проходите. Я так рад, что вы пришли! — радостный мужской голос его собеседника в ушах отдается эхом. Все это время они сохраняют внешнее спокойствие, но стоит им дойти до дома Сергея и оказаться внутри, тоска, страсть, любовь – все вырывается наружу, голову кружит обоим. Лежа вместе в обнимку, Мише думается, что им о стольком нужно поговорить, но истерзанные долгими поцелуями губы говорят сами за себя. Муравьев-Апостол с нежностью и бесконечной любовью смотрит на почти заснувшего в его объятиях Мишеля. — Разбудишь меня по утру? — устало шепчет возлюбленный. Семь потерянных лет горели у Сергея на губах, но он вымолвил лишь:

— Конечно. Засыпай поскорее.