Птица гордая и прочие неприятности

      Первый раз они заговаривают об этом осенью сорок пятого.       Мир ликует, охваченный радостью победы и жизни, а Вэй Усянь со сложным лицом, как нынче принято говорить, и тяжелым сердцем рисует звёздочку на фюзеляже.       Никакого фюзеляжа, понятное дело, нет, но он до сих пор не может поверить, что был среди тех, кто загнал в гроб этакую нечисть, и остался жив.       Они оба выжили и победили.       Только если с него все, как с гуся вода, то над спиной Лань Чжаня колдует сейчас советский военврач — суровая женщина с очень красивым княжеским лицом.       Ей, наверное, лет пятьдесят. Может больше, может меньше. Обычные люди, в отличие от заклинателей, стареют и сгорают быстро.       — Японцы? — спрашивает она по-русски.       И продолжает осматривать спину, которая за тысячу лет стала похожа то ли на карту, то ли на музей. Выражение лица у нее такое, будто добрейшая доктор подозревает вивисекцию без наркоза. И явно она видела всякое.       Лань Чжань смотрит с привычным бесстрастием, по-русски он едва понимает, но догадывается. Он растерян. И все еще не любит чужих прикосновений. Даже если его вот этими руками вытащили с того света.       И он терпеть не может вранья. Чем Вэй Усянь бессовестно пользуется.       — Не японцы, — бодро отвечает он военврачу. — Проклятые служители культа, уважаемая Ашхен Степановна. Отсталые, дикие люди, что возьмешь с этих монахов? Одни суеверия и ритуалы на уме…       От болтовни Вэй Усяня врач отмахивается.       — Одевайтесь.       Лань Чжань живо натягивает рубашку и смотрит почти с таким же осуждением, когда Вэй Усянь десять лет назад, по страшному блату повел его лечить зубы с нормальным наркозом. Как же так, сверлить зубы и резать десну, да ты с ума сошел?!       Вэй Усянь тогда пообещал дать обет целомудрия и молчания на сто лет, если кое-кто до сих пор не соизволил познакомиться с достижениями науки и философии, а почитает так и вовсе замшелые суеверия. Помогло, хотя Лань Чжань и припоминает неприличные взоры французского зубного техника до сих пор.       Последние полтора века ему тяжело.       Военврач прописывает длиннющий рецепт на латыни, а потом говорит Вэй Усяню про мази, лечебную физкультуру и недопущение остеохондроза.       — Вы же не бросите товарища?       Теперь очередь Вэй Усяня смущаться и заходится в кашле. Приходится объяснить, что на жаргоне молодежи, «товарищ» — это все равно, что надкушенный персик и обрезанный рукав. Врач не ведет и бровью.       — Настоящего коммуниста не должны волновать чужие сплетни, товарищ Вэй.       — Это не сплетни. Это традиция и фольклор.       — Тем более.       Вэй Усяню вручают резко пахнущую мазь. Под расписку. И просят рассказать, как, когда и сколько били, а главное, зачем?       — Коллега, это важнейшие сведенья. Они помогут в лечении многих бойцов и пленных.       У Лань Чжаня такой взгляд, что становится понятно: скажи Вэй Усянь доброму доктору правду, его либо прибьют на месте, либо они разведутся. Он не выносит чужой жалости. У него краснеют уши и шея. Ну еще он устал от серого и зеленого на них, и хочет больше ярких цветов. Например, золотого и алого.       Вэй Усянь мысленно показывает ему кулак. Лань Чжань тяжело вздыхает.       Надо ему, пусть надевает вуаль сам! Детский сад.       — Ашхен Степановна, как врач врачу, это ведь никуда не пойдет дальше? Товарищ Лань в молодости был послушником даоской секты. И пострадал за сочувствие коммунистическим идеалом и заступничество за одного молодого комиссара. Вряд ди японцы и немцы использовали для пыток наш традиционный дисциплтнарный кнут. Им еще бить уметь надо…       После Ашхен Степановна расспрашивает о восстановлении после пыток, о последствиях и под расписку выдает обезболивающего на полгода с просьбой писать ей о ходе лечения.       Вэй Усяню и смешно, и грустно. За исключением фактов, он не стесняется совать доктору лотосы за уши, «Тысяча и одна ночь», рассказы о лисах и «Развеянные чары» позавидуют.       На улице, стоит выйти за ворота части, как Лань Чжань хватает его за плечи:       — Что ты ей сказал?       Вэй Усянь смотрит на него жалобными глазами, будто прекрасный Ханьгуан-цзюнь зря обидел невинного юношу.       — Правду. Разумеется, с поправкой на обстоятельства, гэгэ. Коммунисты не верят в богов и колдовство.       — Зато боги верят в коммунистов.       Лань Чжань успокаивается. Уязвимости перед чужими он тоже не любит.       Вэй Усянь берет его под локоть и отдает честь высокому хмурому мужику… А-а-а, будь проклята советская смена формы, пойди пойми, он еще майор или уже полковник! Сказано же, работает — не трогай! Что за люди, вечно норовят все переделать и перестроить! Мужик отдает честь и стремительно уходит.       Вэй Усянь продолжает воспитательную беседу.       — Она — хорошая женщина. И хотела помочь тебе, и другим. Многие пострадали.       — Это личное.       — Но ты тоже можешь помочь. Правда-правда.       — Могу. А ты не морочь людям головы.       Вечером из любопытства Вэй Усянь натирает спину благоверного мазью. Спина и плечи Лань Чжаня становятся глаже, а шрамы будто заполняются изнутри.       — Она колдунья?       Лань Чжань не может поверить своим глазам. В мази нет ничего волшебного, но результат на лицо.       — Она врач. Очень хороший врач, только и всего.       Ночью, впервые за много лет они достают меч и флейту. В войну расплодилась тьма нечисти и неупокоенных душ. Косить приходится до утра.       Перед рассветом Вэй Усянь просит Лань Чжаня заглянуть на кладбище эмигрантов. Здесь до отвращения тихо, ни тебе гуля, ни мертвеца, ни паршивой навки. Священник превосходно знает свое дело и упокаивает подопечных на совесть, хотя порой и надирается до возложения риз.       На могилу девицы Софьи Витовтовны Арнгольц Вэй Усянь кладет охапку листьев клёна.       Почтенная Софья Витовтовна дожила до восьмидесяти девяти в твердом уме и здравой памяти, успела поучаствовать в парочке восстаний и поучить детей, а скончалась, как гласила мстительная эпитафия, от операции доктора Чжоу Юньфэна.       Вэй Усянь познакомился с ней в шестьдесят шестом году, и с большим удивлением узнал в стриженой барышне с папироской своего племянника. Вот уж кому перерождение пошло вовсе не на пользу, хотя это как посмотреть. В этом рождении Цзинь Лин принялся чудачить пуще прежнего, чем доводил и матушку, и батюшку, и дядю банкира до сердечного приступа и скоротечной чахотки, подозрительно похожей на тиф. «Зосенька, — стонали эти почтенные люди, — ты смерти нашей хочешь?» «Не смерти, — отвечала непутевая племянница и дочь, — независимости Речи Посполитой, конституцию и новое платье, и пока Родина не скинет оковы, замуж я не выйду!»       Замуж, кстати, панна Зося так и не вышла. Даже после обретения независимости.       Ей было чем заняться.       Именно у него… у нее Вэй Усянь выучился и говорить по-русски, и превосходно ругаться по-польски. Вэй Усяня она так и не вспомнила, но постоянно пыталась подбить делать взрывчатку то ли по душу своего дядюшки из третьего отделения, то ли кого-то из тамошних циньванов. Дядю она звала не иначе как собакой, палачом, сатрапом и душителем свободы, в то время как господа жандармы сидели по кустам и сторожили барышню — а ну как свернет себе шею? Шеф тогда нам ноги переломает и сошлет на Камчатку или Алеутские осторова, тюленей пасти!       Лань Чжань слушал все это с нечитаемым лицом, а потом ключ от лаборатории Вэй Усяня как бы случайно потерялся неведомо куда.       — Гэгэ, не буду я никого взрывать! У хань что, своих проблем мало?!       — Родственные чувства.       — А о своей выгоде кто думать будет? Гэгэ, эти подпольщики нищие! Учитывая мой опыт, им денег не хватит на завалящую бомбу! Они на фитилях разорятся!       — Они тебе нравятся.       — И что?       Сейчас вспоминать об этом смешно. Стоя у могилы панны Зоси, Вэй Усянь обещает ей или ему, какая разница, что больше таких войн не будет.       Спиной Лань Чжаня он обещает заняться самому себе. К следующему вечеру улучшение от мази пропадает, а они не могут понять с чего.       — Не тревожься. Все хорошо.       Ни гуя не хорошо. За тысячу лет Вэй Усянь смирился с существованием сети шрамов, но не с тем, как у Лань Чжаня болит спина на погоду и очередную эпоху перемен. Снова он идёт учиться, на этот раз химии и фармацевтике, и… И свою учебу он продолжает лишь в пятьдесят третьем году.       К ним, да и ко всей Поднебесной, вновь подкрались перемены, от которых хоть надевай белое, хоть жги бумажные деньги. Желая разобраться во всем, он пишет Ашхен Степановне о составе той мази, но через несколько месяцев послание возвращается обратно с пометкой: «Адресат выбыл».       Эпоха перемен опрокинула не только Поднебесную и хань, а империи, как всегда, жрали людей.       Во второй раз они возвращаются к этому разговору через тридцать лет, на научной конференции в Израиле. Ну как на конференции… на самом деле в отпуске после очередного визита к свекру и сравнения двух нефритовых жезлов: коммунистического и капиталистического.       Вэй Усянь зубоскалит нарочно. Проще думать, что ядерные державы меряются чем обычно в таких случаях мальчики, и рано или поздно сдохнет либо осел, либо император. Семнадцать лет назад ему вовсе не улыбалось остаться в живых в компании свекра, шурина и тараканов, посреди охваченного ядерным огнем этого безумного шарика.       Обошлось.       Израиль Вэй Усяню нравится сочетанием щедрости, доброты, зубастости и полнейшего разгильдяйства. Дети здесь «тыкают» взрослым и не стесняются, военнослужащие — и юноши, и девушки — с равным успехом и хорошо стреляют, и забывают автомат в увольнительной где-то на пляже, взрослые — это всего лишь очень большие дети. В хорошем смысле этого слова.       — Так нельзя, — говорит Лань Чжань пристыженному солдатику, который не знает, куда себя деть. — Недопустимо забывать боевое оружие на пляже.       И ведь же сел на любимого конька! Солдатик кивает и стоит с виноватым видом, точь-в-точь как мальчик со скрипочкой.       Его подруга… сослуживица ведёт себя бойчее. И не скрываясь, пялится на двух китайцев в красных и синих плавках. Вэй Усянь пялится в ответ.       Лань Чжань стоит невозмутимый и прекрасный. Как он ухитряется внушать почтение и трепет, одетый только в плавки и тапочки, Вэй Усянь не понимает до сих пор.       Полтора часа они как полные идиоты сторожили два автомата. Вернее, сторожил и пугал бабушек, детвору и здешних жирных чаек Лань Чжань, а он дозванивался до начальника воинской части и пытался выяснить, кому принадлежит пропавшее оружие, чтобы потом вызвонить родителей юных дарований.       — Это вас кто, — спрашивает она на безупречном английском, — КейДжиБи или арабы?       — Эстер! — причитает паренёк. — Ну хватит, неприлично же!       — Неприлично без презерватива трахаться и триппером полчасти перезаражать!       Несмотря на серьезность ситуации и теперь уже неминуемый нагоняй от начальства израильских вояк, невольно Вэй Усянь представляет дражайшего свекра, чтоб ему икалось, в костюме ряженого чекиста. С кроличьим хвостом.       Что ему стоит не ржать — один Лань Чжань знает. Хотя… стоит-то он, конечно, прямо, и руки по швам, но в глазах такое… такое! Не загреметь бы в тюрьму за непристойное поведение!       — Мгм. Не КейДжиБи.       И все это с каменным лицом. Бедные израильские дети. Вот уж кого перекормили и локвой, и клюквой, и чем только не.       Вэй Усянь решает поддержать игру.       — Правильно. Не КейДжиБи, а Анэнербе в степях Украины. Или в Гималаях, я уже не помню… Или это было в Альпах, когда мы марсиан ловили?       — Каких? — спрашивают бедные дети хором.       Будь Вэй Усянь хоть на двести лет младше — взвыл бы от восторга. Он бросает рассеянное:       — То ли Уэллса, то ли Гамильтона, но это точно была какая-то порнуха! Или чей-то налоговый кодекс.       Лань Чжань молчит и всем своим видом вопрошает: «И что ты выдумаешь в следующий раз?» Он давно со всем смирился.       Солдатик закрывает лицо рукой, а девушка не унимается.       Совсем как Цзинъи. И прет на него точно также!       — Чего? Дядя, ты дурак?!       — Ай, мамеле, ты слишком много смотришь фильмов про Джеймса Бонда!       Спор прекращает подъехавшая карета «Скорой помощи». Из открытых дверей машины вылетает ястреб — мама барышни.       — Эстер, почему мне посреди смены звонит твой капитан?       — Да я почем знаю, мама? Вот эти двое бучу подняли!       — А ну не перекладывай с больной головы на здоровую!       Дальше они кричат друг на друга иврите, которого Вэй Усянь не знает. Под шумок они пытаются сбежать, но не тут-то было.       При виде спины Лань Чжаня мама барышни Эстер решительно закатывает рукава, кивает чему-то, а затем в благодарность приглашает в кафе, и пока официанты несут заказ, принимается уговаривать Лань Чжаня поучаствовать в научной программе по исследованию возможностей человеческого организма к восстановлению после травмы.       — У нас для ветеранов и жертв арабского экстремизма хорошие скидки. Соглашайтесь.       После этих слов Лань Чжань сердится не на шутку:       — Я не жертва.       Дома Вэй Усянь объясняет, что у хороших людей израильтян мозги свернуты совсем в другую сторону, чем у хань, что это была форма заботы и участия, а вовсе не желание унизить или уколоть.       — Лань Чжань, здесь принято друг другу взаимно угождать и делать хорошо! Не как у нас из-под палки, а потому что эта тетенька уважает тебя за дисциплинированность и ответственность. И вообще, может, она подумала, что ты военный!       — Это мое дело.       Как всегда, услышал только самое важное.       — Они хорошие.       После этих слов Лань Чжань наконец успокаивается.       — Дяде бы здесь не понравилось.       Еще бы! Целая страна — один сплошной Вэй Усянь. Ни почтения, ни уважения, и раздолбайский милитаризм! А дети? Да скажи в школе: «Я сделал контрольную и пошёл», Вэй Усяня тысячу лет назад прибили бы на месте, а здешние лоси пятнадцати-семнадцати лет сдают листок и идут трескать мороженое под эвкалиптами. И на равных со взрослыми спорят о политике. Ужас, невыразимый ужас!       Он кладет руки на плечи благоверного.       — А тебе?       — А мне — да.       Вопли Вэй Усяня все же пугают местных кошек. Утром на двери своего номера он находит послание: «Уважаемая армия любовников, а можно-таки трахаться потише, а то моя мама решила, что в кнессете наконец пришли к согласию по поводу пенсионной реформы, и очень огорчилась, когда узнала, что нет!»       На трех языках. И не лень же кому-то было.       О программе Вэй Усянь узнает о телефону. И заявляет на ближайшую конференцию свою статью по рассасыванию внутренних швов при полостных операциях. Этого хватает, чтобы получить значок участника и послушать о новинках медицины. Только вот Лань Чжань сбегает в пустыню, гонять какого-то кровийцу. Здешние гули совсем не такие, как у них.       После конференции Вэй Усянь читает статьи по нейрофизиологии и с тоской думает, что на переквалификацию уйдет лет десять. Или двенадцать, если все делать по уму. Прошлое давно умерло, но они оба все еще здесь. И шрамы на спине, хотя Лань Чжань не признается в этом никогда, ощутимо мешают ему хорошо жить. С тех самых пор, как двести лет назад они ловили оборотня-людоеда, а кое-кто, не будем показывать пальцем, брал эту тварь на живца и поломал себе спину в трех местах. Нет, на пару с шурином Вэй Усянь благоверного вытащил, в следующий раз пообещав придушить его голыми руками за все хорошее и плохое разом.       И в особенности за взгляд: «Ну да, конечно, так я тебе и поверил»!       Вот откуда у людей и особенно у Лань Чжаня тяга себя мучить?       Кости, погода, магнитные бури, фантомные боли, воспоминания… Самого Вэй Усяня порой в минуты сильного волнения до сих пор будто бьет палкой или Цзыдянем. Он бы даже отнес это врачу, благо в прошлом веке они появились, но что бы он сказал: «Дорогой друг Карл, порой я вспоминаю свои непростые отношения с мачехой и испытываю из-за этого очень сложные чувства?» Нет, спасибо! Карл был буржуазный психиатр и приличный немецкий мальчик, и вообще, во многих вопросах — невинная ромашка. И выливать на доброго доктора тысячу лет такого опыта как-то слишком!       Вэй Усянь делает пометки в статье по этапам рубцевания и не сразу замечает, что он не один.       Лань Чжань такой красивый в этих арабских тряпках, что сам полковник Лоуренс удавился бы от зависти. Или от вожделения. Если бы с белых одежд не стекала кровища, а в руке он не держал снесенную рогатую башку, то Лань Чжаня вовсе можно было бы принять за небожителя.       — Дай угадаю. Ты же оставил мне туловище, покопаться в потрохах?       — Да. Не только туловище.       — А что еще?       — Хвост.       Вэй Усянь чувствует себя зоологом, к крыльцу которого приволокли новую, еще не изученную тварь. Наверняка это какой-то гибрид нагов или контрабанда. А в отсутствие контроля популяции они и расплодились. Надо быстрее запихнуть добычу Лань Чжаня в цянькун с охлаждением, пока она не начала вонять на весь Израиль. Говорят, их яд весьма полезен и способствует заживлению даже старых ран.       Но сначала поцелуй.       — Я тебя обожаю! Надеюсь, нас не сожрут местные экологи.       — Не сожрут. Делать друг другу хорошо, я помню.       После ванны Лань Чжань немного застенчиво просит вправить спину. Вэй Усянь раскладывает благоверного на полу номера, вправляет выбитые позвонки и мысленно радуется, что спина Лань Чжаня всего лишь ссыпалась в трусы, а не что похуже.       — Объясни мне, зачем так мучится?       Вэй Усянь вытирает руки от массажного масла, и упускает момент, когда кисть привычно перехватывают. Лань Чжань смотрит сосредоточенно и серьезно.       — Я не хочу забывать.       Боги, да скорее у Вэй Усяня получится поднять воды Красного Моря, чем переспорить Лань Чжаня. Что же, это его желание.       — Тогда ближайший месяц лежишь на спине.       — Две недели.       — Месяц. Ханьгуан-цзюнь, только не говори, что ты будешь спорить с врачом!       — Буду.       Лань Чжань упрям, но Вэй Усянь — еще упрямее. А ещё за тысячу с лишним лет вместе они полюбили бодаться и подбивать друг друга на непотребства. Это весело и хорошо, и помогает чувствовать друг друга не хуже, чем поединок на мечах. Даром что его Суйбянь уже почти семьдесят лет лежит в под стеклом в музее Юньмэна.       Вэй Усянь помогает благоверному подняться.       — Можешь сейчас не соглашаться, но пообещай, что подумаешь.       — Обещаю.       Экологи на них все же наезжают за несанкционированное истребление редкого гибрида, но успокаиваются, получив мзду отличными витыми рогами. Посмертно сцеженный яд Вэй Усянь им не отдает, а делает на его основе мазь. Она прекрасно снимает и блокирует боль, и антисептическое действие превосходное, но шрамы остаются на месте. Нужно искать другие подходы.       В третий раз вопрос о спине всплывает как бы случайно, почти против их воли, в канун нового тысячелетия. Всего-то десять лет и Вэй Усянь уговаривает Лань Чжаня отправить Бичэнь в почетную отставку и купить уже себе хорошую снайперскую винтовку.       И как всегда, Лань Чжань упирается.       — У оружия запада нет души.       — Конечно нет. Оружие запада обеспечивает твое выживание, а не превращается в мелкого демона или хранителя части тебя!       Оставалось набраться терпения и вспомнить, сколько Вэй Усянь подбивал свою ходячую добродетель постричься. Маньчжурские косы Лань Чжань не любил еще сильнее перемен, но резать совсем коротко?! Да ни один благородный муж такого не потерпит!       Помогла Вэй Усяню диверсия дорогого шурина, который слушал, слушал их баталии, а потом, в один прекрасный вечер — это было в двадцать пятом, чудесно пели соловьи, пошел во французскую цирюльню, и вернулся оттуда стриженный и страшно довольный.       Горе и ужас свекра не поддавались описанию. Он расстроился и чуть не поколотил Вэй Усяня палкой, попутно плюясь ядом и шипя о том, кто же на самом деле во всем виноват. Распускать руки ему не дал Лань Чжань.       — Это подлец и паршивец…       — Мой муж. У Сичэня — своя голова.       Именно дорогой шурин не дал спору превратиться в священную войну, с тяжёлым вздохом притащив ворох счетов. Стрижка ему необыкновенно шла, он будто помолодел лет на восемьсот. А что в английском консульстве от его красоты пробки выбило — так никто, кроме консула и не пострадал.       Вэй Усянь торжествующе смотрел на благоверного. Лань Чжань брата всецело одобрял. Сам Сичэнь стоял с видом великомученика, которому приходится добрым словом и пинками воспитывать мартовских львов.       — Дядя, за воду вы уже платите четырехзначную сумму.       — Я тебя умоляю, это все проклятая инфляция! За наш юань уже ничего не дают, а скоро начнут публично бить по лицу! В свет выйти стыдно!       — Дядя. Нет. Положите палку.       Старик сдался лишь в шестьдесят шестом году, когда перед ним замаячила угроза второго расстрела. Пошел в ту самую цирюльню, уже национализированную, поглядел на мастеров, как на своих классовых врагов, и сухо сказал: «Резать под корень, бороду — не трогать». Сам Лань Чжань подстригся в тридцатом, в годовщину падения маньчжурской династии.       Вот и теперь Сичэнь ему помогает. Вэй Усянь долго не верит своим глазам, но видит в окне пейджера сообщение: «Своди, наконец, его в тир!»       После этого дело идет живее. Продавец в оружейном магазине, увидев все подписанные разрешения, сватает то одну, то другую винтовку.       — Вам для охоты на крупную дичь или для работы в особом отделе, ну вы понимаете?       — Для охоты. На крупную. И верткую.       Идут эпохи, эволюционирует и нечисть. Естественный отбор, бессердечная тварь, работает по обе стороны. Одним мечом уже не справишься. Бичэнь отправляется не на покой, а на стойку, с которой высокомерно не одобряет безнравственную современную молодёжь. Лишь изредка, когда никто не видит, кокетливо посверкивает в сторону винтовки лезвием. Вэй Усянь его понимает. Очень уж хороша и опасна черная барышня, здесь у любого сердце дрогнет.       Так что он обнимает Лань Чжаня с твердым намереньем закончить этот вечер в постели взаимно приятным образом (свекр — на даче, Сичэнь — в экспедиции), как Лань Чжань перехватывает его запястья, связывает лентой и говорит непреклонно-веское:       — Нет.       — Что «нет»?       Вэй Усянь вовсе не против ленты, он в свое время лет сто потратил, чтобы научить Лань Чжаня говорить о своих желаниях напрямую, но… вот так отказывать с порога?       — Ты опять про шрамы. Нет.       — А если я уговорю?       — Попробуй.       И Вэй Усянь уговаривает. Сначала всем собой, а затем проболтавшись (только тебе, гэгэ) об эксперементальных разработках одной своей знакомой из Индии.       — У них пока не хватает производственных мощностей и технологий, но пройдет тридцать лет, и они научатся восстанавливать и саму ткань, и протезировать нервные пути, и возвращать чувствительность…       Лань Чжань смотрит на него с грустной нежностью.       — Ты не понимаешь.       — А ты объясни. Этот чернокнижник вовсе не дурак. Но я правда не понимаю, зачем страдать, особенно когда наука…       Читать лекций со связанными руками ему прежде не доводилось. Лань Чжань развязывает его, а потом берет за руку и касается полустершегося за тысячу лет вэньского клейма.       — Я это выбрал.       И Вэй Усянь это знает. Знает про отчаяние Лань Чжаня, про то, что он не умел красиво говорить, но умел делать. «Мне не стыдно», — говорил его поступок и Лань Цижэню, и всем остальным старейшинам, и всему миру. «За Вэй Усяня мне не стыдно».       И что прикажете отвечать?       — Тебе не обязательно доказывать это мне.       — Не тебе.       — А кому?       Лань Чжань низко опускает голову и говорит с внезапной, прорывающейся из глубины веков злостью:       — Отцу и сяо.       Сыновьей почтительности, говоря иначе. А это уже совсем другое. Это и право на свой выбор, и на упрямство, и на нежелание быть тем, кого хотят в тебе видеть. Право не наступать себе на горло, не рвать собственное сердце на клочки.       Или право не признавать, что тебе причинили боль.       Вэй Усянь в это тоже играл.       — Выслушай меня, — он укладывает Лань Чжаня на подушки, гладит сильные плечи так, что на коже остаются следы, — твой отец давно мертв. А что до сяо — за прошедшие века учитель Кун-цзы несколько устарел и теперь годится лишь на растопку. Что, скажешь, я несу вздор и чепуху?       — Не скажу.       Они привычно уже обнимаются, и прежде чем уснуть, Вэй Усянь говорит чужие слова:       — Я с тобой. И я рядом. И мне ты точно нравишься любым.       — Не подлизывайся.       Он терпеливо ждет, все время учась новому. Благо, двадцать первый век постоянно предоставляет возможности, о которых прежде никто и мечтать не мог.       К двадцать пятому году он знает о нервной системе, нейронах и восстановлении путей все. Нести высоконаучный вздор перед нобелевским комитетом слегка неудобно, но зато он вдохновляет пару ученых на хорошее исследование и одного безумного фантаста на отличный роман.       Еще через двадцать лет его разработки помогают при колонизации Марса и при лечении пострадавших при аварии астронавтов. Вэй Усянь как никогда жалеет, что Вэнь Цин так и не вернулась в круг земной, не может помочь с советом. Очень многое приходится делать на ощупь и будто в первый раз.       Этот опыт бесценен. Восемьдесят пять процентов его больных и подопытных возвращаются в строй. Прекрасный результат, говорят коллеги.       Вэй Усянь знает, что может лучше.       Но едва не проклинает свое честолюбие через сорок лет, когда земляне выходят за пределы Солнечной системы, и, как в дурацком сериале прошлого века, напарываются на древнюю воинственную расу, с которой чуть не случается война первого контакта, едва не уничтожившая их общий дом.       Обошлось тремя локальными битвами, дипломатическим скандалом, контрибуциями гелием-три и десятками тысяч погибших.       Лань Чжань среди тех, кто надирает этим гадам задницу и едет заключать мир. Его и Сичэня эти костеголовые снобы допускают на свою планету.       Вэй Усянь остается среди тех, кто штопает, приваривает лазером и лечит. И ругается с армейским командованием, потому что здоровье людей, как и политика, слишком серьезное дело, чтобы поручать его воякам. Некоторых он очень хочет убить и скрежещет зубами.       На счастье этих идиотов, старая добрая некромантия не действует в глубоком космосе. Кроме того, он обещал Лань Чжаню никогда больше не использовать темную энергию, что при нынешнем уровне развития физики звучит то ли как суровая аскеза, то ли как издевательство.       Лань Чжань возвращается через полгода, чем-то страшно довольный. Видятся они, правда, лишь через три дня: на Вэй Усяня сваливается пострадавшие из-за утечки в корабельном реакторе солдаты и офицеры. Домой он приползает, ничего не соображая и не понимая, на каком свете находится и где оставил свои мозги.       — В ваших энергетиках крови не обнаружено, — говорит участливый шурин, когда Вэй Усянь тянется к кофе-машине. — Может, лучше упасть в объятия прекрасной Спать? К ней даже брат не ревнует. Верно, Ванцзи?       — Не смешно. Вэй Ин, спи.       Вэй Усянь спит двое суток и видит во сне сплошь летающие мечи, дисциплинарные кнуты и шпильку госпожи Юй.       Утром, в девять часов он выходит на кухню, решив, что наспался на ближайшие сто лет. И долго не понимает, что же не так, пока не соображает: на плечах Лань Чжаня, сидящего над композиционной задачей, не осталась ни следа шрама.       Вэй Усянь роняет кружку. Осколки разлетаются по всей кухне.       — Гуй побери, как?! Лань Чжань, о таких вещах положено предупреждать! Ты моей смерти хочешь?!       — Ты не рад?       — Да я счастлив!       Объяснения приходится отложить до обеда. Вэй Усянь сгорает от нетерпения узнать, кто же одолел тысячелетнюю упертость, но… они соскучились друг по другу.       Свет проливает дорогой шурин, притащивший с планеты костеголовых целый зимний сад. Он заглядывает как раз тогда, когда Вэй Усянь и Лань Чжань находят в себе силы отлипнуть друг от друга. Перед тем, как открыть двери их модуля, Вэй Усянь ощупывает спину благоверного в последний раз. Врачи поработали на совесть, но почему же его не позвали и не сообщили?       Судя по довольному лицу шурина, Вэй Усянь понимает, кто во всем виноват.       Лань Сичэнь даже не отпирается.       — Да что здесь говорить, наши костеголовые друзья крайне воинственны. И у них большое количество шрамов — показатель высокого статуса. Но лишь среди незамужних и неженатых. Бедному Ванцзи пришлось отбиваться от лишнего внимания в прямом смысле с кровью.       — Не преувеличивай.       Шурин продолжает описывать чужой мир, непостижимый и далёкий. Вэй Усянь мысленно расставляет все на свои места.       — Они посвящают свои шрамы отцу и богу войны и воинской доблести. Даже ритуалы особые проводят. Не то сорок, не то пятьдесят. Больше только когда женятся. Но это удовольствие на три планетарных цикла.       Что, три года исполнять церемонии и даже не сметь потрахаться?       Несчастные ящерицы. То есть костеголовые.       Представив это в лицах, Вэй Усянь кривится:       — Ужас.       Дорогой шурин делает невиннейшее лицо и сдает Лань Чжаня с потрохами.       — Ну и летать с больной спиной на истребителе с тамошними перегрузками неудобно. А массажные кресла так часто заедает…       С ума сойти. Просто сойти с ума.       — Спасибо, можешь не продолжать. Лань Чжань, ты ничего не хочешь мне…       — Брат все сказал.       Нет, подумать только, этот, с позволения сказать, жук соизволил что-то сделать для себя только когда приперла крайняя нужда, а без нее… Ладно, ладно. Вэй Усянь знал, за кого идет замуж, но не мог удержаться и не подразнить.       — Бедный мой гэгэ, выходит, эти костеголовые покушались на твою честь? Неужели они такие страшные? Тебе что, было ни капли не интересно?       Возмущение во взгляде Лань Чжаня может подпалить парочку супервулканов.       — А еще они бледные, — присоединился к Вэй Усяню шурин, — увидишь в темноте — заикой останешься.       С величайшим достоинством Лань Чжань поднимается из-за стола:       — Я не ксенофил.       С той же самой интонацией мужчины прежних эпох говорили, что они строго гетеросексуальны, а не то что вы подумали. И Вэй Усяня, и дорогого шурина складывает пополам от хохота.       — Да, ну конечно. Ханьгуан-цзюнь, в ксенофилии нет ничего страшно. Если не вспоминать нашу мифологию.       — Ванцзи, не сомневайся, мы тебе верим.       До споров и препирательств с ними Лань Чжань не снисходит, уходит к себе, играть что-то маршевое и боевое. Вэй Усянь долго ловит за хвост чувство узнавания, а затем бьет себя по лбу.       — По-моему, кто-то переслушал Пуччини и Вагнера.       Лицо шурина самую малость зеленеет.       — Лучше Вагнер, чем Верди.       Вечером, когда они оба остыли, Вэй Усянь наливает себе вина, а благоверному — сортового чая с Проксимы Центавра, который ему контрабандой притащила дипломница, еще до всей этой пародии на войну.       Лань Чжань любуется на заходящее солнце. Вэньское клеймо он себе оставил, но в веке нынешнем оно смотрится не как рабское тавро, а как необычная татуировка, от которых плюется уважаемый свекр.       Молчание начинает надоедать. Вэй Усянь говорит первым.       — И как оно?       — Что?       — Жить без постоянной боли?       Прежде чем ответить, Лань Чжань долго пьет чай, наслаждаясь вкусом и ароматом.       — Не знаю. Странно. Я почти не помню и…       — Привыкай.       — Привыкну. Ни слова про гордость и стыд.       От возмущения Вэй Усянь обливается прекрасным гибискусовым вином.       — Я рта не успел раскрыть.       — Но подумал. Это… это глупо.       Вэй Усяню кажется, что не прошла тысяча с лишним лет, и они не сидят на сто двадцатом этаже небоскреба, а как в прежние времена, караулят в засаде нечисть, и только-только учатся жить вместе и говорить друг с другом.       Он переплетает пальцы, свои и Лань Чжаня.       — Знаю. Но гордость — она ведь не про мозги.       Вэй Усянь хочет сказать, что это важное решение, что он рад, но… Словами не выразишь и не расскажешь того, что он чувствует. Нет таких слов в языке.       Но есть в музыке. Говорить через мелодию и звук Вэй Усянь тоже научился у благоверного. Он достает из шкафа Чэньцин.       Лань Чжань подозрительно на него смотрит, совсем как в те времена, когда первый ученик ордена Юньмэн Цзян изводил его насмешками и таскал в библиотеку весенние книги. Вэй Усяню от этого и неловко, и радостно.       — А про что?       Он смеется.       — Про разное. Про право убиться и отморозить уши. Про зубы, которые нестерпимо болят. Про силу, которую годами подавляли. Про право поступать, как считаешь нужным. Лань-гэгэ, твои зубы больше не болят?       — Теперь нет.       Вэй Усянь вспоминает стихи одного очень хорошего, но рано погибшего поэта. Там, правда, были не зубы, а сердце. И еще желтый колокольчик и пламя. Хотя нет, это уже не отсюда, это перекличка, как долгое эхо войны. Он берет флейту и начинает играть для единственного слушателя. Того, кто с ним уже тысячу лет, и которого он не оставит ни за что и никогда. У них… можно сказать, что у них вечность впереди.       А гордость… гордость это пережует. Она девушка закалённая и опытная, что с ней станется?       Играет флейта, в окне догорает закат. Лучший в мире слушатель склоняет голову.       Они есть друг у друга.       Остальное неважно.