Дьявол здесь только он

— Знаешь... — задумчиво произносит Кавахира, смотря в ночное небо. — Что? — Реборн усмехается, так нагло, уголками губ, как умеет только он, а глаза темнее самой бездны. — Я давно горю на священном костре инквизиторов, только вот дьявол здесь пока что только ты. Мужчина издает ироничный смешок, насмешливый, и снисходительный, поправляя свою шляпу с оранжевой лентой, скрывая зеркала души. А была ли она у него? — Иногда демон внутри меня вырывается, — произносит очевидное. Конечно, жалкое человеческое тело не может долго и в полной мере выдержать его, но позволить себе иногда расслабиться и повеселиться... это было то, для чего он и находится тут, на земле. Именно ради нахождения здесь Реборн согласен был нести бремя проклятья по достижению собой двадцати пяти лет — за это время он успел оторваться и насладиться грехами. Сотни людей, умерших от его руки. Сотни и тысячи, которых он лично погрузил в грехопадение. Похоть, гнев, зависть, алчность, чревоугодие, лень и высокомерие — он олицетворял все семь смертрых грехов. Наслаждался любыми женщинами, не важно сколько их было. В порыве веселой злости, такой сумасшедшей, убивал сотни невинных, а они молили, молили о пощаде. Но разве ж ему было знакомо снисхождение? Отнюдь, лишь высокомерие, гордыня и гордость — с легкой ухмылкой и щелчком курка он убивал, наслаждаясь. Ему было этого мало, конечно, ему всегда всего мало: если уж сеять хаос, то с размахом, если уж убивать, то сотни, не размениваясь, если уж поглощать, то не сдерживаясь, досыта. Ох, и лень, эта столь соблазнительная лень... иногда апатия обволакивала даже его своими вязкими объятиями, погружая в безделье — в такие моменты Реборн ничего не делал, лишь позволял своим грехам порезвиться, в основном, похоти и чревоугодию. Ведь кому какое дело, право слово, гуляют ли несколько фигуристых красавиц по улицам Палермо, Рима и Неаполя, или уже давно покоятся в чужом желудке? Вспомнив несколько подобных моментов, когда дьявол брал над ним верх, Реборн лукаво прищурился, а черные глаза блеснули чем-то потусторонним. Кавахира напрягся, вглядываясь в него, строя догадки, в каком он настроении. Ведь даже шаман не властен над такими вещами — его владения это земля, человеческие миры с пламенем посмертной воли, а не что-то такое... Ад...

... это слово было произнесено даже в мыслях с опаской.

Ведь миров бесчисленное множество, самых разных, да и таких как Кавахира, следящих, тоже бесчисленное множество. Оберегать мир, за который ответственен, и всегда быть наготове — вдруг (не)повезет, и именно ему нанесут визит с того мира? Ад был в совершенно другой категории — он был один. Один для всех, с его девятью кругами искупления и наказания. Грешники после смерти попадали, все как один, именно туда. Дорога у всех одна...

...вниз.

И никогда не знаешь, в какой из миров пожелает посетить он, дабы отвлечься от своих несомненно важных занятий, дабы развеять скуку. Грешники не меняются, их не становится меньше или больше, они были и будут, всегда. И лишь некоторые стараются вести благую жизнь, жить правильно. Реборн обожал, слизывая сладкую кровь с губ, слушать стоны. Стоны страсти, полные похоти, или стоны боли, полные ненависти, гнева, обреченности, апатии... Глаза его в такие моменты становились полностью черными, затеняя белок, и выглядело это зрелище настолько пробирающе, до костей, что распутники доходили до пика, пребывая в экстазе, а стоны боли превращались в душераздирающие крики страха. — Долго собираешься находиться... тут? — в этом теле. В этом мире. На поверхности. Не в аду, где ему самое место. Кавахира каждый раз как первый обращался к нему на ты, и было в этом что-то такое — это несомненно льстило, но заставляло напрягаться, почему именно ему оказали такую милость? — Мне здесь нравится, — отвечает легко Реборн, усмехаясь, вспоминая старавшихся быть примерными и правильными мафиози. Люди давно уже не боятся ада, не верят, считая антинаучным бредом, и могли бы пуститься во все тяжкие, и он бы ликовал, праздновал мысленно свою победу. Позволил бы себе усмехаться и смеяться искренне над Отцом Ним, что так глупо верил в этих жалких людишек, а те поголовно стали грешниками, ступая в его владения. Не в рай, не в сады Эдема, не в облака, о нет, наоборот...

... вниз.

Но к великому сожалению Реборна, появились Вендиче, и Виджиланте, что работали во благо праведности. Одни уговорами, пропагандой и просвещением, а другие страхом, страхом наказания. Ведь в отличие от ада, этих мумий можно было застать и при жизни, и свидетели у них были, и даже оставались живы, что демоны бы не допустили — если уж закуска сама прыгает в пасть, то с чего бы отказываться? Реборну было бы весело наблюдать за тем, как все эти праведники, ходящие в церковь, молящиеся, обзаводящиеся крестниками и «отказывающимися от дьявола и пути его», столь трепетно держащиеся за крест, становятся на его сторону. Ох, это было бы прекрасное зрелище.

***

«Вырастить из праведника Босса Кровавой Семьи, — думал Реборн, — как удачно совпали карты!» Он сможет оросить эту землю кровью перед уходом. А последствия его деяний будут еще долго видеться его «ученику» в кошмарах, как и предыдущему, что до сих пор спит со включенным светом. Ах, чревоугодие и похоть его ученика были замечательными, Реборн наслаждался и тем, и другим, наблюдая в первом, и принимая активное участие во втором. Ухмылка оголила острые клыки, гораздо острее, чем у людей. И хорошо, что шляпа скрывала глаза, — его фирменное действие, столь пафосное, высокомерное, наглое и необходимое, — иначе бы Кавахира бы икал весь оставшийся день. Не бояться такое было невозможно.

***

— Хаос, никчемный Тунец, — даже одним прозвищем Реборн намеревался вывести ребенка из себя, вызвать гнев. Ленивый ученик был уже сам по себе олицетворением греха, и не будь он таким глупым, таким... даже чистым ребенком, то умри сейчас, попал бы на пятый круг, под попечительство Флегия, в столь мрачное и унылое болото. Используя Пули Посмертной Воли, Реборн надеялся, что однажды лень мальчика победит волю к жизни, и тот сдастся. Но пока мальчишка жив, его еще можно совратить, сделать подвластным и другим грехам. Ах, так приятно было смотреть на то, как мальчишка вырастает во все большего грешника при прохождении его испытаний, — гнев в сражении с противниками, ненависть, убийство; зависть и ревность в сторону других мальчишек, таких же как он, что смеют смотреть на его любимую, что на самом деле, грешна даже побольше его; высокомерие над одноклассниками, что раньше издевались над беднягой, а сейчас в его видении мира сами заслуживают этого статуса, ведь они стали на ступеньку ниже, беспламенные, они как тупое стадо животных, которыми можно помыкать; алчность иметь как можно больше денег, что он взращивал в мальчишке, ведь как же он прокормит семью, жену, мать, — Реборн видел все детские попытки скрыть свои мысли и помыслы, перестать думать так «плохо», все желания измениться, и ухмылялся довольно, оскаливая зубы. Самовнушение, просто самовнушение. На самом деле, он мог назвать Тсунаеши хорошим учеником, лучше, чем Дино...

... ведь мальчишка не хочет меняться, ему доставляет потайное удовольствие быть грешником, принимать это, а после лицемерно ходить в церковь и приносить молитвы.

Реборну это доставляло удовольствие не меньше — его ученик, его дорогой грешник, которого в эту бездну столкнул он сам. Впрочем, когда Тсунаеши умрет и попадет в ад, — даже не стоит вопрос, попадет ли, хах, — он будет ждать. Ждать с нетерпением, он это умеет как никто другой лучше, когда время настанет, сделаем его своим дорогим демоном, что будет стоять подле его трона. Он будет ждать. Ведь в итоге все попадают к нему...

... в ад.

Реборн был первым из аркобалено, кто умер от радиации Джессо — она наложилась на уже истощенное от пребывания в нем потусторонней сущности тело и то просто не выдержало. Ах, как жаль, как жаль... Постановка в этом мире окончена, занавес закрылся.

Но вот что происходит за ним..?