Навсегда

  Языки пламени поднимаются все выше, жадно облизывая щедро политые маслом дрова, наполняя холодный осенний воздух горьким запахом дыма. Костер уже разгорелся выше человеческого роста, стоять рядом с ним невыносимо — но Сун Лань стоит. Стоит, неотрывно глядя в беснующийся огонь, пожирающий гроб с телом Сяо Синчэня, не обращая внимания на тлеющий край одежды. Рукояти Фусюэ и Шуанхуа холодно поблескивают у него за плечом. Поднявшийся к ночи ветер носит по улице сухие листья и обрывки бумажных фонарей, швыряет их в костер, словно погребальные дары. Непослушные пальцы сжимают мешочек цянькунь, и слабое, едва различимое мерцание внутри — единственное, что не дает Сун Ланю шагнуть в огонь прямо сейчас.   Когда костер догорает, он нагибается, поднимает тлеющую головню — и с размаху зашвыривает ее на крышу ближайшего дома. Сухая солома вспыхивает, ветер подхватывает горящие клочья, охотно перебрасывая их на соседние дома. Сун Лань выходит из ворот, и алое зарево за его спиной обесцвечивает догорающий в небе закат.   Он ни разу не оглядывается.   ***   Осень сменяется стылой промозглой зимой, а на смену зиме вновь приходит лето. Сун Лань нигде не задерживается надолго. Мертвецу не нужны кров и пища, так что людские селения он обходит стороной, задерживаясь лишь для упокоения нечисти, если таковая попадается ему на пути. Фусюэ все так же не знает промаха в его руках. Маленькие, бедные деревни, затерянные в глуши, до которых никогда не добираются люди великих орденов — его основная забота. Сун Лань не знает, что происходит в мире заклинателей, да и не хочет знать. Каждый вечер, когда темнота становится слишком густой, чтобы идти дальше, он останавливается на ночлег там, где его застала ночь, и до утра сидит неподвижно. Лютому мертвецу недоступен сон, но его с успехом заменяют грезы о несбывшемся. Каждый раз, когда Сун Лань вынимает из-за пазухи мешочки цянькунь, что-то болезненно сжимается внутри — там, где когда-то билось сердце, и он часами не выпускает их из рук. Впрочем, душа А-Цин с каждым днем выглядит все лучше. Он с затаенной надеждой наблюдает, как постепенно срастаются в единое целое осколки, как затягиваются трещины, как внутри снова разгорается свет. Через год душа выглядит совершенно здоровой, и Сун Лань решает, что она окрепла достаточно, чтобы вновь войти в круг перерождений.   Он выбирает тихую заводь неторопливо текущей лесной реки, и молча сидит на крутом берегу, дожидаясь рассвета. Когда огненный край солнца показывается над горизонтом, он вынимает из-за пазухи мешочек цянькунь, в последний раз осторожно проводит по нему рукой — и развязывает тесемки. Душа выпархивает стремительно, словно только и ждала такой возможности. Что-то едва ощутимое невесомо касается лица, порыв теплого ветра ласково приглаживает ему волосы, и яркая искра почти мгновенно растворяется на фоне быстро светлеющего неба.   Сун Лань роняет пустой мешочек в траву и долго стоит над обрывом, закрыв глаза. Осколки души во втором мешочке по-прежнему безмолвны и неподвижны.   *** Проходит еще один год, за ним еще один. Сун Лань молчаливой тенью бродит по дорогам — у его путешествия нет конкретной цели и ему все равно, куда идти. Его цель всегда с ним — спрятана в складках ханьфу на груди, и слабое мерцание в мешочке цянькунь — единственное, что имеет значение. Он вспоминает душу А-Цин и упрямо повторяет себе, что душа Сяо Синчэня тоже исцелится рано или поздно — надо просто дать ей время. В минуты отчаяния Сун Лань часами сидит, прижимая мешочек к губам, безмолвно прося прощения. Если бы за спасение души Сяо Синчэня ему предложили отдать свою — он сделал бы это не задумываясь, но увы, подобной сделки ему никто не предлагает. Когда зима холодом сковывает землю в пятый раз, едва теплящийся в Сун Лане огонек надежды почти гаснет, словно присыпанный снегом. И тогда, на самой грани отчаяния, в голове его рождается мысль, за которую он судорожно хватается, как за последнюю возможность спасения. Он ни разу в жизни ни у кого не просил помощи, однако сейчас, почти уничтоженный горем, готов молить о ней, стоя на коленях. Молить того, кто — он верит в это — действительно способен вернуть душу Сяо Синчэня в этот мир. Единственный, кому достанет на подобное умения и силы. Не зная пути, найти этого человека почти невозможно, но ради своей хрупкой, призрачной надежды Сун Лань готов обойти все дороги и обшарить каждую гору Поднебесной. Ему некуда торопиться, в его распоряжении — все время вселенной, однако он с трудом дожидается рассвета, чтобы тут же отправиться в путь. Теперь у его скитаний есть цель.   ***   Преграждающий путь магический барьер посреди глухого, нехоженого леса он замечает издалека. Вероятно, окажись на его месте обычный лютый мертвец, он бы уже со всех ног ковылял прочь, объятый ужасом, но Сун Лань чувствует только все усиливающееся сопротивление, словно движется против сильного течения. Безумная, отчаянная надежда с новой силой вспыхивает в мертвом сердце, и он упрямо продолжает идти вперед сквозь сгустившийся воздух, пока не подходит к барьеру вплотную. Прикосновение к нему вызывает жгучую боль, и Сун Ланя отбрасывает назад на добрый чжан. Он поднимается с земли, снова подходит ближе, внимательно осматривает прикрепленные к деревьям талисманы. Тот, кто ставил этот барьер, знал свое дело, и прорваться силой нечего даже думать. Впрочем, он не стал бы делать этого в любом случае. Он снова и снова касается невидимой стены, получая удар за ударом, потом отходит на несколько шагов и замирает в ожидании. Минуты тянутся бесконечно, солнце медленно склоняется к горизонту, но Сун Лань готов стоять здесь хоть до конца вечности — до тех пор, пока не получит ответ.   — Даочжан Сун? — этот голос он узнает мгновенно. Именно его он слышал, медленно выплывая из тьмы беспамятства и слепоты. Сун Лань резко оборачивается и впервые видит перед собой обладателя голоса — хрупкую невысокую женщину в простом сером ханьфу. Седые волосы убраны в пучок, заколотый обычной костяной шпилькой, но взгляд черных глаз, кажется, пронизывает его насквозь. Сун Лань опускается на колени. Даже если бы голос все еще повиновался ему, вряд ли он сейчас сумел бы сказать хоть слово. Он склоняет голову, вынимает из-за пазухи мешочек цянькунь и протягивает его бессмертной. Руки у него дрожат.   Саньжэнь Баошань осторожно принимает мешочек обеими руками, несколько долгих мгновений вглядывается в его глубину. По бесстрастному, лишенному возраста лицу пробегает тень, тонкие губы сжимаются сильнее.   — Как?   Черные глаза не смотрят на него, по-прежнему прикованные к мешочку, и Сун Ланю хочется умереть во второй раз. Лезвие Фусюэ с тихим шорохом скользит по песку, оставляя ровные строчки иероглифов — все, что ему известно о жизни и смерти Сяо Синчэня. Он рассказывает о душе А-Цин, о своих скитаниях и безнадежном ожидании. Сун Лань никогда не умел просить — ни в жизни, ни, тем более, в посмертии. Короткие штрихи складываются в иероглифы, и Фусюэ замирает в опущенной руке.   «Последняя надежда».   Саньжэнь Баошань молчит. Тонкие пальцы осторожно поглаживают мешочек, а взгляд устремлен куда-то сквозь собеседника. Сун Лань склоняется до самой земли, касается лбом песка. Ему кажется, что еще немного — и его собственная душа пойдет трещинами, осыплется прозрачными ледяными осколками, чтобы навсегда кануть в небытие.   — Встань, — голос бессмертной звучит устало, на лице резче обозначились тени, словно полученное известие разом отняло у нее десяток лет жизни. — Я ничего не могу тебе обещать, но я сделаю все, что в моих силах. Приходи сюда через год, — она разворачивается и бесшумно исчезает среди деревьев.   Сун Лань остается стоять посреди пустой прогалины. Напротив сердца теперь тоскливая пустота, и он прижимает к себе Шуанхуа — последнее, что у него осталось. Рукоять меча по-прежнему светится мягким серебристым светом.   ***   Сун Лань считает дни. Время, словно насмехаясь над ним, тянется бесконечно. Чтобы хоть чем-то занять себя, он с удвоенным рвением занимается уничтожением нежити, которой в этих глухих краях расплодилось огромное количество, и спустя несколько месяцев с изумлением обнаруживает в одной из деревень, возвращаться к которой пришлось трижды, посвященный ему крошечный храм. Сун Лань долго стоит, разглядывая старательно вырезанную табличку над алтарем, потом качает головой и делает мысленную пометку заглянуть в эту деревню еще раз, на обратном пути.   Ночами, сидя в кромешной темноте, он уносится мыслями к прежним счастливым дням, час за часом вспоминая время, проведенное с Синчэнем. Образы прошлого поднимаются из самых потаенных глубин сердца, и он снова видит перед собой ласковую улыбку, чувствует прикосновение тонких пальцев — единственное, от которого не хотелось отстраниться, — слышит звонкий голос, произносящий его имя… Сун Лань закрывает глаза и молится всем известным ему богам, чтобы они даровали бессмертной саньжэнь хоть толику удачи.   Но любое ожидание когда-нибудь заканчивается, и в назначенный срок Сун Лань снова стоит на знакомой прогалине. Солнце уже давно поднялось над горизонтом, птицы наполняют лес свистом и щебетом, а он никак не может заставить себя прикоснуться к защитному барьеру, чтобы, наконец, получить ответ.   — Я знала, что ты придешь вовремя, даочжан Сун, — он опять не успевает заметить появления бессмертной заклинательницы, и только низко кланяется, обернувшись на голос. Жадно всматривается в ее глаза, но по лицу саньжэнь Баошань нельзя прочесть ничего.   — Пойдем, — она щелчком пальцев убирает один из защитных талисманов, открывая проход, и, не оборачиваясь, устремляется вверх по склону. Сун Лань спешит за ней. Он почти не смотрит по сторонам, лишь краем глаза замечая разбросанные тут и там небольшие аккуратные домики, тренировочную площадку, горбатый мостик через прозрачный быстрый ручей. Впереди мелькает белое ханьфу с черным узором, и Сун Лань останавливается, словно налетев на стену. Впрочем наваждение тут же рассеивается — незнакомый молодой заклинатель ничуть не похож на Сяо Синчэня. Сун Лань торопится пройти мимо, и тот провожает его долгим удивленным взглядом. Саньжэнь Баошань останавливается у дверей одного из домиков, еще раз внимательно смотрит ему в лицо и распахивает дверь, приглашая войти.   В маленькой светлой комнате почти нет мебели, и оттого стоящая у кровати детская колыбель сразу бросается в глаза. Перед глазами у Сун Ланя плывет, он на негнущихся ногах делает несколько шагов, склоняется над спящим внутри ребенком — и падает на колени, судорожно вцепившись в край люльки. Не может ни на миг отвести взгляда от крошечного личика, потому что даже в самых смелых мечтах никогда не надеялся снова увидеть Сяо Синчэня живым. Глухой стон вырывается из горла против его воли, доски колыбельки трещат под сжавшимися пальцами. Ребенок вздыхает, смешно морщит маленький нос — и открывает глаза. Такие же яркие и лучистые, как те, которые он увидел когда-то на лице незнакомого молодого заклинателя, и в которых утонул с первого взгляда — окончательно и безнадежно. Такие же, как те, что он увидел в зеркале, впервые сняв повязку после долгих недель слепоты, и осознание непоправимости произошедшего едва не лишило его тогда рассудка. Ребенок поворачивает голову и Сун Лань видит собственное отражение в этих глазах — растрепанное, с беспомощным, растерянным взглядом. Крошечная ручка цепко хватает его за выбившуюся из прически длинную прядь, и Сяо Синчэнь радостно улыбается.   ***   Весь день он не отходит от колыбели ни на мгновение, словно стоит ему отвести взгляд — и Сяо Синчэнь исчезнет, растает, как текучий мираж над дорогой в жаркий день. Не смотрит по сторонам, не интересуется теми, кто входит и выходит из дома — вообще не видит ничего, кроме ясных глаз, глядящих вокруг с живым интересом. Синчэнь хватается за его руки маленькими цепкими пальчиками, и слабое живое тепло проникает до самого сердца, отогревая его сильнее любого огня. Сун Лань не замечает внимательных взглядов, которые изредка бросает на него саньжэнь Баошань, не думает ни о чем — просто наслаждается покоем, впервые обретенным за долгие годы скитаний. Сяо Синчэнь смеется, норовит засунуть в рот пойманный палец Сун Ланя, несколько раз засыпает и просыпается снова, полный сил и желания исследовать все вокруг. С каждым часом Сун Лань все яснее ощущает, что его миссия в этом мире окончена. Сяо Синчэнь будет жить, и, если небеса будут к нему хоть чуточку благосклонны, жить долго и счастливо.   Больше у него нет причины задерживаться.   Сун Лань сидит рядом с колыбелью всю ночь, слушая тихое дыхание и стараясь унять глухую тоску, разливающуюся внутри. Когда небо за окном начинает сереть, он подходит к столу, негнущимися пальцами берет кисть, чистый лист бумаги, и медленно выводит свою последнюю просьбу. Всего несколько иероглифов, но каждый росчерк туши словно невидимое лезвие рассекает ту нить, которая до сих пор связывает его с миром.   Мёртвому не место среди живых.   Саньжэнь Баошань долго смотрит на протянутый ей листок, потом поднимает голову, вглядываясь в его лицо, и коротко кивает. Сун Лань в последний раз склоняется над колыбелью, кончиками пальцев проводит по шелковистым волосам на маленькой голове. Снимает со спины Шуанхуа и бережно кладет его рядом. На несколько мгновений закрывает глаза — и выпрямляется.   Они выходят в предрассветный сумрак, к темным силуэтам деревьев на фоне едва начинающего светлеть неба. Саньжэнь Баошань, против ожидания, ведет его не к подножию горы, а, напротив, взбирается все выше. Они выходят на ровную скалистую площадку над обрывом, с которой днем наверняка открывается замечательный вид. Но сейчас долина тонет во мраке, и только у самого горизонта начинает разливаться нежное сияние приближающегося утра.   Саньжэнь Баошань опускается на землю, жестом велит ему сесть напротив. Сун Лань кладет Фусюэ на колени и замирает неподвижно. Бессмертная долго пристально смотрит ему в лицо, и Сун Лань не может понять того, что раз за разом мелькает в глубине темных глаз. Наконец она отводит взгляд и вынимает из рукава флейту.   — Ты все сделал правильно, даочжан Сун, — негромкий голос неожиданно нарушает тишину. — Тебе не в чем себя винить. Уходи спокойно.   Сун Лань закрывает глаза, склоняется в поклоне до самой земли, и выпрямившись, устремляет взгляд туда, где с каждой минутой все ярче разгорается розовеющее золото восхода. Мелодия флейты доносится до него словно издалека, и чистый певучий звук медленно заполняет все его существо, постепенно отрезая от мира живых. Первый луч солнца, вырвавшийся из-за горизонта, бьет в лицо, на миг рассеивая сгущающуюся перед глазами темноту, но тело уже не слушается. Сун Лань медленно оседает на землю, и мир вокруг него гаснет окончательно. Широко раскрытые глаза слепо смотрят в небо и уже не видят тонких пальцев бессмертной, раскрывающих мешочек цянькунь.   ***   Проходит еще год.   Солнечные лучи пробиваются сквозь занавеси, теплые пятна света трепещут на стенах, как огромные желтые бабочки, воздух в комнате напоен ароматами смолы и сандала. Сяо Синчэнь, сидящий на плетеном коврике, сосредоточенно грызет яблоко и смотрит, как яркие блики искрятся на рукояти Шуанхуа, подвешенного на стене вне пределов его досягаемости.   Открывшаяся дверь впускает свежий весенний ветер, несущий запах мокрой земли, и молодую заклинательницу, бережно прижимающую к груди слабо попискивающий сверток. Санжэнь Баошань стремительно поднимается, делает несколько быстрых шагов ей навстречу. Девушка низко кланяется, и бессмертная осторожно принимает младенца у нее из рук. С крошечного личика смотрят поразительно ясные, лучистые глаза, каких не бывает у новорожденных. Саньжэнь долго вглядывается в него, чувствуя, как впервые за многие годы начинает частить сердце. Сяо Синчэнь оставляет свое яблоко на циновке, уверенно топает к ним и прижимается к ее ноге, цепляясь за подол ханьфу. Требовательно тянет руку вверх.   — Ему нужно дать имя, — ученица смотрит вопросительно.   Саньжэнь Баошань долго смотрит на прихотливо вьющуюся в воздухе невидимую другим бесконечную красную нить, плотно обвивающую вытянутую вверх ручку и теряющуюся в складках ткани, оборачивающих сверток у нее на руках. Едва заметно качает головой.   — У него уже есть имя, — она глубоко вздыхает. — Его зовут Сун Лань.