Последний почитатель

Дуновение сквозняка подняло облако смрадного пепла. Оно покружило издыхающим зверем и осело на пол, на алтарь, на груду обожжённых тел, не замарав только белых одежд. Пламя, породившее демона, не задело лишь груду истерзанного бессмертного мяса на алтаре — как будто ему что-то сталось бы ещё и от огня — и, разумеется, Безликого Бая. Новорожденный демон не успел ещё принять форму, но выл так, будто лезвием меча — и прежде древнее сокровище, теперь, омытый кровью и муками принца Сяньлэ, клинок вовсе не имел цены, — ему вырезали душу. Занятно. Безликий Бай не пожалел, что не раздавил призрачный огонёк сразу же. Довольство исходом подтачивал лишь малый червь досады: не каждый из согнанного в храм скота успел вонзить меч в сердце или горло своему некогда возлюбленному принцу. Что ж, им это более без надобности, а принц и без того получил свой урок. В одно мгновение Безликий Бай оказался по другую сторону алтаря, чтобы лучше разглядеть лицо незначительного нарушения его планов. Невзрачный мальчишка, лет семнадцать, не больше. Тело не воплотилось ещё до конца, распадалось на тени, собиралось вновь, сливалось с кружившей в воздухе сажей; только руки, вцепившиеся в скользкий от крови край алтаря, да перекошенное от боли лицо с зажмуренными глазами оставались неизменны. Ах, милый Сяньлэ, видимо, у тебя остался один последователь, пусть и не среди живых. Почти трогательно — ведь так скоро рядом с тобой не останется никого живого. Спи покуда, милый Сяньлэ, твоему ещё не признанному наставнику есть с кем поиграть. Поглощённый горем, мальчишка не сразу заметил, что его мертвенно-холодный подбородок обхватила не менее холодная ладонь. — Открой глаза и взгляни на плоды собственного бессилия. Мальчишка дёрнулся и отшатнулся, оставляя за собой дымный след. Разные глаза его с ненавистью взирали на маску — а надо бы на тело принца. Безликий Бай жёстко развернул его лицо в нужную сторону, и в глазах ожидаемо отразился ужас. Хорошо. — Ты уничтожил их всех, трусливое стадо иного не заслуживает. Но помогло ли это твоему владыке? Посмотри, как он страдает. Мальчишка судорожно и громко ловил ртом воздух: человеческая форма глупа и склонна цепляться за прижизненные привычки. Он ещё не понял, что дышать ему незачем. — Чего ты хочешь? Дождаться, когда сознание вернётся к твоему принцу? Развязать путы, обнять и утешить? — Безликий Бай рванул его подбородок на себя, так, чтобы шея изогнулась под неудобным углом. Человеческая форма умеет чувствовать боль, пока ей не прикажешь этого не делать. Хотя вряд ли новорожденному демону было какое-то дело до боли телесной. — Ни к чему так на меня смотреть. Каждый хочет дотронуться до божества, а для тебя, я вижу, Сяньлэ всё ещё не пал. Так, думаешь, он примет твою заботу? Думаешь, ему нужна твоя грошовая преданность? Искажённое лицо оказалось в паре цуней от неподвижной маски. — О, я бы на это посмотрел — что он скажет, когда узнает, что тех, кого он так желал спасти, убил не я, а жалкий призрак? Тебе знакомо его великодушие; ты надеешься, что он не отвергнет тебя только за твоё ничтожество. Пусть так, но, по-твоему, кого он не сможет простить — тех, кто пронзал его мечом из страха за себя и свои семьи, или того, от чьего пламени они погибли в муках? О этот дивный момент осознания. Безликий Бай не сомневался, что на лице Сяньлэ высшее отчаяние окажется в тысячу раз прекраснее, но на лице его адепта оно было подобно глотку вина перед грядущим великим пиром. Лишь только он ослабил хватку, мальчишка вырвался и метнулся к выходу, и поднятые его ногами клубы пепла неслись ему вослед. Из-под маски раздалось два коротких смешка. Вряд ли низший демон проникся бесхитростной речью настолько, чтобы никогда больше не предстать перед своим падшим богом — нет, бог отвратит его сам. Бай знал то, что было неведомо смешному в своей наивной преданности мальчишке. Знал, кто на самом деле прятался за милосердной личиной принца мёртвой Сяньлэ. Знал, что требовалось совершить, чтобы пробудить это чудовище. Знал, что любая преданность и любая вера пред ликом такого чудовища — что огонь светильника на ветру. Может, что-то древнее и давно погребённое заворошилось на дне его души: никто из его погибших подданных не восстал, чтобы оплакать его, живого. Тем отраднее будет видеть, как в ужасе перед истинным обликом Сяньлэ от него отречётся последний его почитатель.