КОД КРАСНЫЙ!

      Не так уж это и плохо. Не так уж это и грустно.       Люди живут и в более херовых условиях.       Люди и с более ужасными вещами сталкиваются.       И куча других вещей, которыми себя обнадеживает Лютик.       Он трет глаза и ворочается на кровати. Не спится. Ему никогда нормально не спится. Не тогда, когда рядом Геральт. Не так уж это и плохо, — думает Лютик, когда его тошнит у дерева из-за перенапряжения и недосыпа. Стихи не пишутся, песни не поются.       — Ты с каждым днем выглядишь все хуже.       — Спасибо, — кивает Лютик на сомнительный комплимент. Геральт с ним хотя бы говорит, что, по некоторым расчетам Лютика, не так уж и плохо.       В таверне он бухает до того состояния, чтобы его сознание само потерялось и он вырубился хоть прямо за этим столом.       Он смотрит на Геральта. Ну влюбился и влюбился. Как будто в этом мире нет более страшных вещей. Наверняка есть вещи и похуже. Люди не могли не придумать что-то хуже.       Живя в мире, где твоя боль — главное достижение, которым ты тыкаешь всем в лицо, грех не придумать что-то такое ужасное, чтобы даже думать об этом было страшно.       — Ты в порядке? — спрашивает Геральт. Делает вид, будто волнуется. Лютик одергивает себя. Да ничего он не делает. Вопрос это вопрос. Геральт спрашивает это, глядя отсутствующим взглядом в угол таверны. Как будто Геральту не насрать.       — В порядке. Я всегда в порядке, позволь напомнить.       Ну, уж нет. Лютик еще не настолько истосковался по чужому вниманию, чтобы выливать все это Геральту. Лютик еще не настолько пизданулся, чтобы всем в лицо совать свою боль. Посмотрите, пожалуйста, какая у меня большая и жирная боль. Это из-за нее я спать не могу, из-за нее дышать сложно. Наверное, из-за нее я Геральта и люблю.       Лютик морщится.       Да и не любовь это.       Любить что-то вроде Геральта нельзя по умолчанию. Невозможно.       В Геральте же вообще нихрена нет, в нем смысла — с хер. В нем нет ни красоты, ни ума, ни силы. Нет, в каком-то определенном смысле все это, конечно, в нем есть. По некоторым меркам. Смотря, о чем мы говорим.       Лютик говорит о силе смотреть в самого себя и изучать свои проблемы. Не об этой физической силе, благодаря которой он может засунуть меч сквозь самый плотный панцирь.       Рубить монстров — эта хуйня.       Ты вот попробуй зарубить главного монстра. Себя.       В Геральте вообще ничего нет, и Лютик долго и скрупулезно его колупает, и все равно не понимает, чего ему от него хочется, что он все продолжает за ним ходить как привязанный.       Лютик говорит:       — Пойду посплю.       — Ты же не спишь.       — Что?       — Что?       Геральт смотрит на него. И его взгляд настолько отсутствующий, что в нем можно рассмотреть свое отражение. Он такой никакой, что ему в глаза не хочется смотреть. Потому что Геральту нечего сказать, нечего дать. У него нет ничего, в нем ничего. И Лютик, смотря ему в глаза, снова приходит в ужас — за что он зацепился?       — Я знаю, как выглядят люди с бессонницей.       Лютик опускает взгляд. Кивает.       — Не сплю.       — Почему?       Потому что я ненавижу тебя. Ненавижу твои глаза, твои мелово-белые волосы. Я ненавижу звук твоего голоса. Ненавижу твои доспехи, потому что даже их ты касаешься с более сильной любовью, чем меня.       (меня ты не касаешься в принципе),       Лютик говорит:       — До встречи. Думаю, я останусь в этой деревне на неделю-другую. А ты езжай.       И встает, уходя. Он трет лицо руками, встречается лбом с косяком, ударяется о него же плечом, потому что он идет с едва не закрытыми глазами. Щурясь.       Он так же и смотрит на Геральта. Щурясь. Поэтому он нихрена в нем не видит, а вся его любовь — к его образу. К тому самому образу, который он расхваливал в балладах, воспел, как Бога, и теперь сам от этого страдает.       Храм святого мудака имени Геральта-из-Ривии.       Лютик стал бы первой жертвой на алтаре.       Но в итоге все оказывается еще хуже.       Лютик — и жертва, и алтарь.       В деревне он остается с одной целью — вдоволь потрахаться. Со всеми и в разных позах. Бухать и трахать до потери сознания. И в перерывах плакать о Геральте.       На самом деле это единственное, чем он занимается, когда они расстаются на какое-то время.       Он находит и в этом хорошее.       Из боли выходит лучшее искусство.       Но в этом случае чувство боли недостаточно.       Тут либо вглубь, либо выныривать.       Лютик не знает, как отсюда выныривать.       Он сам в это вляпался, сам виноват, сам и разгребай. Никто не будет решать твои гребаные проблемы, Лютик, тебе почти тридцать. Насобирал дров, спичку кинул — теперь гори.       Лютик и горит.       Но в таком случае нужно больнее. Чтобы действительно сочинить хорошую песню. Сделать то искусство, о котором говорят все мастера. Пройди через трагедию, вынеси на руках драму, слепи из нее искусство.       Лютик смотрит на свои руки.       Этими руками только если яму копать…       (самому себе)       …а не искусство творить.       В ту ночь он, конечно, снова не засыпает. Он встает ночью, пытается прогуляться, найти искусство в себе, но не находит ничего, кроме гнили. Вот и весь его внутренний мир. Ничего прекрасного.       Он просто человек, все, что он делает всю свою жизнь — медленно гниет. И влюбляется в Геральта.       Геральта ведь вообще любить нельзя. Это тупо. Это бесполезно. Это смешно.       Лютик смешон.       Улицы пустые, и он бродит по ним, осматривается, жмется от холода. Все пытается понять, что он сделал не так. Или не сделал. Или что еще, блять, что еще.       Его уже скоро будет тошнить от Геральта.       но любить он его не перестанет.       На следующее утро он находит в таверне Геральта. Он сидит в углу, недовольный. Брови смещены к переносице, он пялится на свой завтрак, и от Геральта за километр воняет гнилью.       Лютик подходит к нему. Конечно же он подходит к нему. Конечно. Как же, блять, иначе. Он же как примагниченный, как проклятье, как порча для Геральта.       Лютику стыдно.       Лютика уже тошнит от Геральта.       — Как дела, Геральт?       Геральт только что-то мычит, и Лютик садится напротив него. Смотрит на хлеб. На мясо. Хмыкает. И снова спрашивает:       — Почему ты не уехал?       — А ты хотел?       Лютик молчит. Не знает, что ответить.       Хотел. Не хотел. Откуда ему знать?       Он бы с радостью убил Геральта просто из-за понимания, что тогда он больше не будет с кем-то другим.       Значит ли это, что он желает ему смерти?       Наверное. В каком-то смысле.       — Почему ты уходишь от ответа?       — А ты?       И снова молчат.       Пока Геральт не спрашивает:       — Если я уеду сейчас, ты поедешь со мной?       Если его не пускают в главный вход, он идет в обход. Или рубит дверь топором. Лютик слишком давно знает Геральта, чтобы с самом деле вестись на все его уловки.       — А ты хочешь?       Геральт тяжело выдыхает. Отодвигает тарелку и говорит, вставая:       — Как же ты меня заебал, Лютик.       Лютик хмыкает. И даже не смотрит в след уходящему Геральту.       В любом случае, у него ведь есть прекрасные планы на все то время, пока Геральта не будет. Трахаться и плакать о нем в перерывах. Не так уж это и плохо — уверяет себя Лютик.       Бывают вещи и похуже, — думает Лютик.       Это именно та причина, по которой он ни с кем в тот день не трахается, и снова не спит, хотя Геральта рядом нет. Эта та причина.       Попытка убедить себя, что не так уж ему и плохо.       Ну, он хотя бы не рыдает.       Так проходят месяцы и даже годы. Лютик любит, и вся его любовь — как несмешная шутка. Хреновая и стыдная. О таком вслух не говорят, вот и Лютик тоже. Не говорит.       Смотрит на своих новых любовниц скучающим взглядом, складывает новые баллады. Оценивает новую бесконечную любовь Геральта.       Вот она — с длинными ногами, бледной кожей и фиалковыми глазами.       Новая телка Геральта прям как из воска вылеплена. Новая телка Геральта прям вся такая идеальная, что от нее тошнит. И умная, и красивая, и сильная, и независимая. Прям, блять, набор из бесконечных спектаклей о сильных и независимых, а не обычная побитая жизнью чародейка.       Лютик терпит. Он тут, со своей любовью, никому не всрался.       Геральт со своей новой телкой куда-то сваливает на год, и нет, Лютику совсем не интересно, чем они там занимаются. Он-то по-прежнему работает по старой программе: дрочить и плакать в перерывах. Он же не Геральт. Это у Геральта там что ни день — то подвиги. Лютик же не главный герой, он так, массовка, чтобы подчеркнуть, что Геральт совсем не дебил. Правда, ему и это не помогает.       Геральт дебил.       И никто на заднем фоне, на контрасте, этого не исправит.       Геральт не то чтобы по этому поводу переживает.       Лютик всего-то пытается написать красивую несчастную песню. Пока Геральт таскается за своей новой телкой, Лютик пытается вычленить из своей боли искусство. Пишет балладу о Геральте и его телке. Все выходит как из-под палки, будто Лютик пытается запихнуть кучу говна в золотую пиалу и гордо назвать это картиной «натюрморт с фруктами».       Только обозвав говно фруктами, вонять оно не перестанет.       И называя Геральта героем — он его мудачества не исправляет.       ну и на кой хуй тогда вообще все это надо?       Лютик смотрит на серые лица, на серых людей, и на фоне этой безвкусицы даже геральтовские отношения начинают выглядеть не так уж и плохо. Вообще жизнь без Геральта какая-то скучная и серая.       «Если я и попрошу, то ты поедешь со мной?»       Так как, блять, насчет хотя бы попросить? Сказать?       Ничего он не попросил. И ничего он ему не сказал.       Лютик ему тоже ничего не говорит. Не говорит, что «я люблю тебя так сильно, что готов утопиться. Броситься под карету. Сожрать нож. Что угодно. Я люблю тебя».       Никто никому ничего не говорит, все только страдают.       А может и страдает только Лютик.       Жизнь нельзя поставить на паузу. Лютику сорок, а он все тот же наивный влюблённый пиздюк, который ничего не может и ничего не знает. Который все еще любит какого-то гандона и все еще не знает, что ему делать с этой любовью. Песни из нее не сделаешь, легенду не напишешь, пьяную девку ею не впечатлить.       Лютик в ужасе смотрит на Геральта. И на это он потратил двадцать лет своей жизни? На вот это? На этом же даже денег не заработаешь.       — Что с твоим лицом, Лютик?       Геральт смотрит на него из-за плеча. И отворачивается в тот же миг, потому что Лютик смотрит на него так, как трупы смотрят на своих бывших жен. В ужасе и страхе. В отвращении и презрении. Вот на это ты убил всю свою жизнь, а толку с этого — с хер, а теперь ты вообще мертв, и прав у тебя тоже не шибко много. По правде говоря, у тебя теперь вообще прав нет.       Поэтому Геральт отворачивается, потому что взгляд у Лютика такой, что Геральт чувствует себя виноватым в том, что Лютик просрал свою жизнь на алкоголь, баб и нудные песенки.       По правде говоря, он и виноват.       Только сам об этом не знает.       Лютик спрашивает:       — А ты любил?       Геральт молчит. Молчит, когда Лютик выравнивается с ним на одну линию, смотря себе под ноги.       Геральт говорит:       — Не знаю.       — А как же твоя новая те… любовь.       — Какая новая любовь?       — Йеннифер.       — Мы с ней уже десяток лет знакомы, это не новая любовь.       Лютик фыркает. Не будет ж он ему говорить, что десяток лет прошел, а Геральт все еще ведет себя как влюбленная преданная псина. Не Лютику его в этом обвинять. Он так всю жизнь живёт и ничего, нормально. Хотя Лютику умирать через тридцать лет, а Геральт проживет еще столько, что у него этих любовей будет столько, сколько у Лютика не было случайных половых связей, только чудом после которых он не заразился ЗППП.       — Странная эта любовь.       — Как будто тебя любит труп?       Геральт останавливается и удивленно косится на Лютика. И он спрашивает:       — С тобой все в порядке?       — А с тобой? — Лютик вздергивает бровь. — Не пристало бы ведьмаку спрашивать о состоянии какого-то барда, который издохнет через десяток лет.       Геральт косится на него. Смотрит на Лютика, как на идиота. Говорит:       — Я не знаю, как любят трупы, — а потом добавляет быстро и сухо: — как же ты меня заебал.       И снова идет вперед.       Это первый раз, когда Лютик смотрит ему в спину и думает: а стоит ли ему за ним идти? В конце концов, у него еще есть лет тридцать жизни. Может прожить ее как нормальный человек. С его лицом может найдет какую молодую девушку, и у них будет ребенок. Красивый ребенок. Лютику вообще красота всегда была важнее всего, потому что ему Геральту больше-то и нечего предложить, кроме как красоты. Правда, новая телка Геральта и в этом его обогнала.       Лютик все-таки идет за Геральтом, смотря себе под ноги и жуя собственную губу.       Проходит еще год. За это время Геральт успевает расстаться и сойтись со своей новой телкой раз пять. Лютик перестает считать. Он все еще пишет балладу о их любви, надеясь, что его боль найдет применение хотя бы здесь. Что хоть что-то в его тупой жизни было не просто так.       Геральт возвращается в таверну, где они остановились, с очередным воняющим трофеем. Им снова все восхищаются. Лютик просто говорит:       — Я заказал тебе ужин, если что. Как ты любишь. Вяленое мясо, — смотрит в ужасе на свои ноги и спрашивает, будто голос сел: — ты же еще любишь вяленое мясо?       Геральт смотрит на него.       Лютик внезапно понимает, что за всеми этими перебежками, за всеми их расставаниями и новыми встречами, он совсем ничего не знает о Геральте. У него есть новые шрамы? А что он любит есть? Сколько заработал, где спал, скольких убил? Лютик внезапно обнаруживает, что перестал им интересоваться. Совсем.       Геральт только кивает и идет к столу. Лютик смотрит ему в спину все еще с ужасом. И уходит из этой таверны. В этот раз их перебежка заняла всего пять минут. Три минуты утром, одна минута перед заказом Геральта и сейчас еще одна минута.       Лютику этого времени достаточно, чтобы понять, что от Геральта его все-таки тошнит.       Ты пойдешь со мной, если я тебя позову?       Лютик внезапно начинает понимать.       Геральт в самом деле его звал.       Звал отъебаться от него.       Не так уж это и сложно.       Вся его любовь выстрадана и навязана им самим, так что, наверное, он может от нее избавиться.       Но спустя год они все равно встречаются вместе. Геральт кажется обиженным. Чем? Лютик не знает, он даже и не спрашивает. Но не знает, почему: потому что ему совсем не интересно или потому, что это снова связано с его новой телкой?       Лютик все еще пишет эту дрянную балладу.       Строчки какие-то рваные, ритм хреновый, а смысл слишком двусмысленный, чтобы в самом деле произносить это вслух.       И вот они, тащатся за драконом, потому что Геральт все еще влюбленная псина. Лютик тащится за ним следом. Как преданный щенок.       Он все еще с ним, и все еще рядом. Он боится остаться один, и это единственная причина, почему он пришит к Геральту. Почему он сам пришил себя к нему. Иглами, ржавыми тонкими нитками, леской, колючей проволокой.       Сколько всего между ними было? Сколько раз они оказывались в разных кроватях, глядя друг на друга из разных углов? Сколько раз Геральт говорил ему «заебал»? Их историю можно измерить только этим — попытками уйти, чтобы снова оказаться рядом.       Под ногами шуршит щебень, падает со скалы. Лютик подходит к самому ее краю. Щебень падает вниз, теряется из вида, но все еще — падает. Лететь долго, но Лютику кажется, что после такого не выживают. Ветер треплет его волосы, колени подгибаются, когда он пытается вдохнуть побольше воздуха, приносимого быстрым рвением холодного ветра. Волосы летают по всему лицу и лезут в глаза. Он смотрит как зачарованный в самую бездну, и будто разговаривает с самой смертью.       — Не жалеешь, что пошел со мной? — спрашивает у него Геральт.       Лютик поворачивается к нему, смотря из-за плеча. Он стоит у самого края. Нет ни одного сантиметра между ним и пропастью. Он будто целуется с самой смертью, лезет в ее объятья, но она почему-то его отталкивает. Лютика это не останавливает. Если что — изнасилует, в самом-то деле, как будто у смерти есть выбор, принимать умершего или нет. Никто у нее ничего не спрашивал. Вот кого стоит жалеть. Но не его. Не Лютика.       Прожить жизнь зря не так страшно, как провести вечность на нелюбимой работе.       Лютик говорит:       — Жалею.       Геральт хмыкает, а потом подходит ближе и почему-то тянет его за руку на себя. Говорит:       — У меня сердце разрывается, когда смотрю, как ты стоишь так близко к пропасти.       Лютик не придает этим словам никакого значения.       Он делает шаг вперед, и Геральт держит его руку, помогая сойти с камней.       Лютик говорит, ощущая, как режет глаза от ветра, и поэтому — только поэтому — они у него слезятся. Пересушены. Но Лютик говорит сухим и ровным голосом:       — Я будто уже стою над своим трупом.       — Как давно? — не отпуская его руку спрашивает Геральт. Его кожа грубая даже для пальцев Лютика, израненных струнами лютни.       — Двадцать один год. Тридцать четыре дня. Пять часов.       Геральт шмыгает носом. Все еще держит его руку в своей, и Лютик дергает ее на себя, ощущая, что ему не нравится его касание. Оно сухое и холодное. Геральт не отпускает его руку. Оно насильственное. Лютик морщится.       Ему эта любовь остоебала за двадцать лет. Да и не любовь это — привычка, привязанность, боязнь остаться одному.       — Отпусти, — гаркает Лютик, ощущая, как сильно Геральт сжимает его руку.       — Прости, — отвечает Геральт, явно не собираясь отпускать его руку.       — Ты делаешь мне больно, — шипит Лютик, дергая свою руку на себя, но хватка стальных холодных пальцев все еще держит его. Как будто смерть все еще целует его.       — Я знаю, — кивает головой Геральт. Где-то за пару метров в палатке спит его новая телка, а Геральт тут. Стоит спиной к смерти и держит Лютика за руку так, что от пальцев кровь отливает.       — Геральт, — просит Лютик и снова дергает свою руку.       Геральт молчит и тянет его на себя. Лютик спотыкается о камень, почти падает носом вниз, но Геральт подхватывает его второй рукой, и Лютик царапается щекой о его доспехи. Резко отстраняется, смотрит ошалелыми глазами.       Геральт улыбается. Склоняет голову. Смотрит на него так, каким взглядом на тебя смотрит палач. С похуизмом.       Геральт говорит:       — Теперь ты знаешь, как любят покойники.       Лютик хмурится, пытается вырвать руку, но на этот раз только неприятно ноют мышцы от резкого движения. Лютик говорит:       — Не пизди. Ты так меня и не позвал. Что ты хочешь, Геральт? Тебя Йеннифер опять отшила?       — Куда мне надо было тебя позвать? — спрашивает Геральт, склоняя голову в бок. — К себе в могилу? Йен там комфортнее, чем тебе.       — Хорошее оправдание, — кивает Лютик. — Но ты-то меня закопал еще раньше, чем вообще узнал, как ее зовут. Ее ты трахал на полу при первой встрече, не меня. Хватит, Геральт, отпусти, — дергает рукой снова, морщится от боли.       — Осторожнее, ты так руку себе вывернешь.       — Ты меня вывернул, Геральт, — шипит Лютик.       Геральт шмыгает носом и медленно кивает. А потом спрашивает, смотря прямо в глаза:       — Ты же меня любишь?       Лютик внезапно застывает. Смотрит широко раскрытыми глазами и его плечи опускаются. Каждый из них как конвой для второго. Лютик не знает, пришил ли он сам себя к Геральту, или Геральт пришил его к себе. Остается ли Лютик с ним или Геральт держит его.       — Люблю, — говорит Лютик, и пальцы Геральта разжимаются. Он улыбается.       Лютик внезапно ловит ритм той идеальной песни, той его боли, которую можно спеть и не быть осмеянным. Он улыбается, и ветер треплет его волосы. Глаза слезятся от сухости. Влага капает с подбородка.       — Возможно, занимаясь сексом с Йен, я насиловал тебя на расстоянии, — говорит Геральт, смотря на смерть, которая в метре от него все старается от них отвернуться, не смотреть, потому что ей противно. Лютику тоже противно. — Иногда мне страшно было с тобой говорить.       — Почему?       — Мне казалось, что тебя вовсе нет.       Идеальный ритм песни строится в его голове. То, что он должен был исполнить давно. Написать. Озвучить.       — Я бы не удивился, будь я плодом твоего воображения. Ты же припизданутый, Геральт.       Так любят покойники. Никак.       Никак они, блять, не любят.       Лютик не идиот. Он же прекрасно понимает, что большую часть жизни — а особенно, когда в этой части жизни была Йеннифер — Геральту было насрать на Лютика. На то, как он живет, и живет ли вообще, что делает и как себя чувствует. Просто Геральта внезапно ебать стало то, что Лютик совсем перестал им интересоваться, что он за ним больше не бегает и не восхваляет его подвиги. Все пишет какую-то балладу о несчастной любви, но не о Геральте.       Геральт пришел сюда и лепечет какой-то бред про пассивно-агрессивную любовь лишь потому, что его снова Йеннифер на хуй послала, и Лютик тоже на грани это сделать. Он просто один не хочет оставаться, потому что привык, что рядом бок вечно кто-то греет. Что хоть кто-то готов терпеть его припизди и тараканов.       Вот и лепечет какой-то бред про любовь, которой нет.       — Так ты пойдешь со мной? Можно пойти назад… дойдем за час, не больше, — Геральт смотрит в пропасть и щурится от порыва ветра.       Идеальный темп и мотив. Лютик смотрит на красные следы от пальцев Геральта на своей руке.       Такие он тщетно стремится оставить на его сердце, но, ох, проблема...       Нельзя удержать насилием то, что давно уничтожено.       Лютик смотрит в пропасть и щурится. Усмехается.       А может, не такая это и плохая идея. И дети у него будут, однозначно, красивые. У него еще лет тридцать жизни. Сможет за это время воспитать достойного пацана. Или милую девчонку. Может, заведет какую живность.       Лютик смотрит на Геральта. Он-то думал, что это он — Геральт — его терпел. Ведь Лютик надоедливый и скучный. Вечно говорящий и громкий. А все оказалось совсем наоборот.       Лютик спрашивает, хитро щурясь и довольно улыбаясь:       — Так ты меня любишь, Геральт?       Геральт кивает. Лютик кидает на него довольный взгляд исподлобья. Смерть вылизывает его ноги. Геральт едва не шепчет:       — Я думаю у нас еще есть немного времени, чтобы все исправить. Увезу тебя в Каэр Морхен, там спокойно… Там и мне легче будет.       Лютик довольно щурится, складывая руки за спиной. Щурится и выглядит сейчас лучше всякого. Выглядит сейчас так хорошо для Геральта, что он смотрит на него, не отрываясь. Все рисует себе идеальную жизнь. Вот Лютик будет спать теплым комочком у него под боком, мурлыкать на ночь колыбельную и когда-нибудь обязательно простит его.       Идеальный мотив идеальной песни воет в воздухе.       Смерть поет голосом Лютика идеальную песню:       — Нет, нет никакого времени, и не было никогда. Нехуй было вести себя, как мудила. Иди на хуй, Геральт, ты мне остопиздел.       И разворачивается, идя быстрым шагом вперед. В спину ударяет голос Геральта:       — Но ты же любишь меня?       Лютик разворачивается к нему на каблуках. И смеется, как от несмешной шутки: неловко, неуверенно, откашливаясь в самом конце.       Смотрит, приподняв брови. Лютик говорит голосом смерти:       — Ага. Как и ты меня. Так что продолжай насиловать меня на расстоянии. А я буду целовать тебя по утрам на расстоянии, милый мой!       И быстро-быстро уходит.       Геральт моргает и снова поворачивается к пропасти. Смотрит туда, куда падает щебень. Совершает путь от точки а до точки б.       Ветер шепчет ему: «даже тут, хороший мой, тебя наебали».       Никто ведь Геральту не объяснил, что любовь обычно заканчивается. Особенно, когда ты взял с этой любви уже все. Когда написал идеальную песню.       Идеальная песня еще долго гуляет эхом здесь, в горах.       «Иди на хуй, Геральт».       И никакой тебе поэтичности и рифмы, Геральт. Даже тут тебя наебали. Даже последняя баллада о тебе с приставкой «хуй».       Смерть вылизывает его лицо и тянет в свои объятья.       Так любят покойники.       Никак.       Они тащат к себе в могилу, убивая.       Просто Лютик выломал крышку гроба ногой и пошел строить себе лучшую жизнь.       Так любят добрые светлые мальчики по типу Лютика. Возвратным ударом в челюсть с ноги. Какая тебе нахуй рифма и какая тебе нахер любовь.       Итак, первое правило клуба неудачников имени Геральта из Ривии: никакая смерть не поможет тебе, если ты дебил.