Медь

Пол под ногами неожиданно сильно задрожал. Порко дернулся в сторону, хватаясь за стену, чтобы не упасть. Дирижабль резко наклонился вбок, несмотря на всё упование инженеров Маре о том, что новое судно почти не подвержено качке. Белая бумага на деревянной дощечке смочилась губкой, и новый цвет краски впервые за долгие годы упал вниз, каплями размылся, стараясь занять как можно больше пространства. Фалько дернулся во сне, задев рукою Габи. Перед глазами белое полотно с мокрыми черно-серыми разводами, где в самом центре — красное и живое, неуемное, стремящееся перекрыть все. Оно плавно перетекало, не поддаваясь контролю кисти, раздваивалось, множилось, словно кровеносная система. В памяти мальчика почти не останется воспоминаний прежнего носителя, только чувство, заползшее под кожу убогого цинизма и жалкой толики мужества. Порко заскрипел зубами, оттолкнулся от стены, чтобы направиться дальше по слабо освещенному коридору. По правую руку приоткрытая дверь в инженерный отсек, скрип метала и шепот в темноте: — Завтра высадка… — а после переменными выдохами. — Люблю тебя… Пропала… Порко насмешливо хмыкнул, про себя думая, что тот, кто действительно пропадает — упорно молчит об этом. Лестничный пролет, завывание ветра и перед его глазами железная дверь в каюту, которая покрыта медными ржавыми пятнами. Он потянул ручку вниз, морщась от неприятного скрипа. Райнер сидел всё также у стола, что стоял в их каюте по центру. Он слабо улыбнулся, отчего Порко мелко вздрогнул, поскольку заметил, что глаза у Райнера остались прежними: отрешенными и немного грустными. Знакомое жжение в груди, в горле — такое всегда возникало, когда Порко злился, как будто у него была вечная изжога. Он сжал кулаки, приближаясь к своей койке, а после дирижабль заметно тряхнуло — он резко вскрикнул, хватаясь за край стола. И подняв глаза, Порко почувствовал, как сдавило легкие невидимым обручем, как странным образом стало тяжело дышать. — Осторожнее, — пробормотал Райнер, не отрывая глаз от пергамента на столе. Время на часах их каюты безжалостно шло вперед, и миля за милей приближался их последний бой. И в груди защемило терпкое чувство, что он что-то должен сказать, что-то сделать, но голова гудела, а горечь на языке заставляла неприятно морщиться. Порко ойкая, плюхнулся на свою койку, садясь прямо напротив Райнера. И старая заскорузлая, покрытая ржавчиной ненависть заскрежетала внутри. И если поскрести пальцем по пергаменту с медными подтеками, то под вторым слоем легко угадывалось — красное и живое, годами сокрытое и заполонившее много лет назад чистый белый лист. Порко хмыкнул, повернулся назад, доставая из-под подушки бутылку рома, которую он умыкнул перед вылетом со склада. На удивленно приподнятую Райнером бровь хрипло ответил: — На посошок. Почему-почему-почему? Почему это случилось? Он сжимал ладонью мокрую шею и двигался механически, жестко, скрипя зубами, поскольку даже самому было больно. Райнер слабо постанывал, уткнувшись в подушку, сжал ладонями простыни, отчего побелели костяшки пальцев. Разрешал делать с собой абсолютно все, как будто его предпочтения и вовсе не были важны. А Порко давился признанием с привкусом вина и крови, ржавой ненавистью, которую так боялся поскрести пальцем. — Ненавижу. Ненавижу тебя. И Райнер впитывал, принимая, отклоняясь назад, словно да, так было — правильно. Порко зарычал, прислоняясь к мокрой, холодной спине, вдыхая запах пота, гари и давно изводившего его запаха, на котором всегда замыкались его мысли, и который был присущ только Райнеру. Порко осторожно, почти испуганно коснулся его плеча губами, прикусил кожу, отчего Райнер рвано зашипел, дернулся, словно его ошпарили каленым железом. И одновременно с невесомым укусом Порко толкнулся в него глубоко и резко. От контраста ощущений Райнер рвано застонал, чувствуя спиной, как Порко приподнялся выше, обхватывая его тёплыми ладонями вокруг живота. А после снова задвигался, вбиваясь с такой силой, что Райнера вжало в простыни, распластало и придавило. Все, что он ощущал, — бесконечные толчки, тяжелые яйца, бьющиеся о промежность, и отчаянно-загнанное дыхание Порко. А ещё боль, что от головы до ног пронизывало тело, переплавлялось в нечто новое, отчего тело потряхивало от тягучего, терпкого возбуждения. Райнер приподнял бедра выше, чтобы стало больнее, глубже, острее. Протяжно застонал, выгибаясь, из-за чего Порко зашипел на него, побуждая быть потише. А после сам застонал, рвано дернулся, чувствуя, как спазмы удовольствия рвали на части. Прильнул ближе, прикусывая у загривка, тем самым заглушая собственные позорные стоны. Почему-почему-почему? Масса вопросов без ответа. На языке привкус металла, а на коже у Райнера, там где горело место укуса, поднимался пар. В груди жгло, ломилось изнутри, словно птица в клетке. Порко сильно зажмурился, проглатывая слюну, а вместе с ней и желание что-либо говорить, что-либо чувствовать. За окном медленно занимало свои владения солнце. На небе сплошь — синева, багрянец, золото. И это картинкой отпечаталось в памяти с горечью, тоской и так никогда и невысказанным.

***

Райнер ошарашено оглядывался по сторонам, спросонья не понимая, где он. Миссия, снова бой — как старая заезженная пластинка. Анни, Габи, Фалько и другие лица, как будто из давнего, выжженного из памяти сна. Тело ломило, в горле пересохло, а после его взгляд замер на Фалько, который держал себя за грудь, в любой момент готовый разрыдаться. Пред глазами монохромные картинки, кровь на асфальте и отчаянье, бьющее обухом по голове. Бесстрашная ухмылка, вызов в глазах и мокрый поцелуй перед самым прыжком вниз. Цунами воспоминаний, которые даже не было времени обдумать. Райнер опустил глаза в пол, чувствуя, как откуда-то изнутри поднималась волна. В груди еще одна потеря, а живых которые бы сказали ему, что это не дурной сон — все меньше. Райнер приподнялся, непроизвольно потянулся к Фалько, который, не выдержав, ударился ему о грудь, не обращая внимания на замерзшую подле него Габи. Его плечи слабо подрагивали, но Райнер был уверен, он не плакал. Он прижал его ближе к себе, крепче обнял, взглядом подзывая к себе сестру, а после слушал их бешено колотящиеся сердца, которые не смотря ни на что бились вместе с его. Пускай он никогда не будет счастлив. Возможно, война окончательно разрушила эту возможность. У него никогда не будет дома и всюду и везде быть ему чужим. Пусть он никогда не станет свободным, ведь свободен лишь тот, кому нечего терять. Но ему хотелось верить, что у него всегда будет нечто, что поддержит его, что не позволит ему быть отчаянно одиноким. И бесконечные потери прекратятся, и другим, что придут на его место, не придется пройти через то, что пришлось пережить всем им.