Ловушка

Дождь унылой лужей размазывается по окнам. Кофемашина жужжит, вливая горячий кофе в кружку. Горячий, некрепкий, с щедрой порцией шоколада и ванильного молока – совершенно детский. Тони собственноручно добавляет в него мороженое: длинной ложкой скатывает белый шарик в креманке и осторожно опускает в кружку. Напряжение липкими пальцами держится за плечи, вязким касанием оглаживает линию позвоночника. Ему бы послать всё к чёрту и завалиться спать прямо на диванчике на кухне, но напряжение удерживает его на ногах уже который час. Примерно с того момента, как Питер вышел из открытых дверей лифта – выпорхнул плавно, словно совсем не больно от треснувших рёбер, радостно – словно не он только что чуть не превратился в блин под грудой бетона и металлических балок. — Мистер Старк, у меня получилось! «Получилось у него, — мысленно язвит Тони и скатывает второй шарик мороженного. — Мокрая лепёшка бы из тебя получилась, не отправь Карен сигнал мне, и не отправь я дронов». Вслух, конечно, не говорит ничего. Питер сидит за столом с неестественно прямой спиной — не нужно даже оглядываться и проверять, чтобы почувствовать его взгляд. Верно, ждёт выволочки, готовится защищаться, подбирает слова. Тони молчит — примерно с того момента, как Питер вышел из открытых дверей лифта, оставляя после себя мокрые следы на полу. Стянул капюшон с головы, смазанным жестом стряхнул прилипшую ко лбу чёлку. На носу и щеках блеснули капли воды. Ткань тяжёлая, мокрая, прилипла к плечам, прижалась к ключицам и свисла мешком до самой кромки простеньких джинсов. Над Нью Йорком словно опрокинули небольшой океан – льёт стеной уже вторые сутки. Над Тони Старком словно опрокинули чан с безумием – вьётся жалящим роем скопище мыслей внутри черепной коробки. А теперь Тони делает кофе для Питера: добавляет мороженое, неспешно перемешивает, стараясь не касаться ложкой стенок чашки. Впитывает молчание кожей, прикрывает глаза, медленно вдыхая-выдыхая через нос. Собирается с мыслями – примиряется с плещущимся внутри ощущением тревоги и чего-то ледяного, царапающего сердце. Примерно с того момента, как двери лифта открылись и внутри оказался Питер в алой толстовке. Тони оборачивается, окидывая нечитаемым взглядом вытянувшегося по струнке пацана, и радуется, что руки больше не дрожат. Безобразно-красная кофта сброшена на соседний стул мокрым комом. Футболка на Питере – успокаивающе-белая, с нелепым принтом и без единой алой капли – ни краски, ни крови. Тони отталкивается от барной стойки и идёт к нему, сжимая в руках горячую чашку. А ещё раньше появились сны – тяжёлые, вязкие, наваливающиеся в сознание сырой землёй поверх погребённого в ночные часы самоконтроля. Лес тёмен, мрачен и полон кишащих в нём гадких тварей; лес полон тварей, и самая жуткая из них – он сам. Луна холодным блеском падает на густую листву, рвётся призрачным светом к земле, освещая узкую тропку. Вдалеке маячит алая тень – ступает уверенно, плавно, движется вперёд, не оглядываясь. Тони идёт за ней – ступает след в след, ступает медленно, осторожно – страшась спугнуть; держится позади, но с каждым сном подступает всё ближе. В последнюю ночь он оказался удушающе близко – руку протяни – и можно коснуться. Во сне он знает, что это Питер – алый росчерк в серо-холодном бесконечном кошмаре. Во сне он знает, что загоняет его в ловушку – ведёт к ней, незримой опасностью застывая у него за плечом. Тони ставит чашку с кофе напротив Питера – тонкий одиночный звяк разбивает повисшую тишину. Тони представляет, как скажет: «Ты мне снишься». Перекатывает эту мысль в голове, ощущая тяжесть на кончике языка, предвкушая, как добавит: «Я слежу за тобой во снах». Представляет его лицо: неловкая улыбка ляжет на губы плавной линией, вопросительно изогнутся брови, неуверенно в воздух упадёт взволнованно-тихое «что?» — и тогда Тони добьёт: «Ты в ловушке, Питер». — Мистер Старк? Тони смаргивает, ресницами сбивая уязвимость во взгляде. Питер всматривается в него с тревогой, подаётся вперёд (едва уловимо морщится от боли в рёбрах); всматривается и осторожно, сбивчиво начинает лепетать – заготовленные фразы теряются, окончания звуков проглатываются, слова точно в спешке вытряхиваются в воздух. Что-то отвечая, не вслушиваясь толком ни в свои ответы, ни в звонкие восклицания пацана, Тони усаживается напротив него, лениво постукивая пальцами по столешнице. Разговор быстро сходит на нет – как сотни раз топтаная тропинка всё глубже уходит в землю. Наконец, Питер вздыхает – доля обиды, доля смирения, доля – прощения за сумбурную выволочку; вздыхает и наконец пододвигает к себе подостывший кофе, бурча под нос что-то вроде: — Не хотел вас беспокоить звонками. На языке вертится язвительное «меня больше беспокоит, когда за тебя это делает Карен» — Тони прикусывает язык, не желая всё начинать по новой. Навязчиво внутри гудит мысль: он мог бы последовать за Питером. Здесь, в реальности, едва ли не более бредовой, чем сонно-лесное марево, он мог бы следовать за ним. Незримо и неслышно, выцепляя, выслеживая – подключиться к городским камерам, школьным камерам, набить камерами его квартиру; мог бы взломать телефон, заставив Пятницу ежеминутно считывать всю информацию. Мог бы, мог бы, мог бы… Питер улыбается, жмурится солнечно, допивая свой приторный детский кофе, мельком смотрит на время – и начинает собираться. Натягивает свою безвкусно-красную кофту, оглядывается через плечо – и уходит. Тони его отпускает. Тони не идёт по следу – не провожает даже до лифта; провожает лишь взглядом, замирая у залитого водой окна. Смотрит, как Питер садится в машину – тот не торопится, несмотря на бушующую непогоду, оглядывается воровато, и они на мгновение встречаются взглядами. Дверцы ловушки распахнуты настежь – Тони знает, что никогда не посмеет захлопнуть её. Алая тень мчит вперёд, не оглядываясь, отдаляется, росчерком тает за границей леса