театр мертвых душ

⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ Улыбайся. Никогда не говори, что тебе больно. Будь вежливым с посетителями, они важные люди. Принимай цветы. Твое мнение не учитывается. Старайся. Возможно, тогда твой талант окупится. Никого не волнуют твои травмы. Танцуй. Ты не зацепишь их лицом, цепляй душой. У тебя нет души. Есть то, что хотят увидеть остальные. Стань ничем. Меньше, чем ничем. Стань тенью. Стань прахом. Сожги себя до тла. Ты просто марионетка. Запомни уже наконец. Просто танцуй. — Мы же в театре. — Вся твоя жизнь театр, а ты теперь кукла. Сломали сейчас? Готовься, сломают ещё раз. — Но, а как же… — Живи танцем, возможно, тогда не потеряешь себя окончательно. Сцена портит. Свет софитов больно бьёт по глазам, ослепляя. Громкие овации, наряду с бурными восклицаниями, туманят, дезориентируют. Мышцы, лоснящиеся под кожей, не остаются скрытыми под воздушной полупрозрачной рубашкой, обрамленной стразами на воротнике и ажурных манжетах. По виску течет капля пота, а грудь часто вздымается. Перед глазами плывет, но, кидая взгляд за кулисы, можно увидеть тень. Хочется просто упасть, сил нет. «Тебя никто не спрашивал». На сцену летят букеты цветов. Скрыться от изучающих взглядов возможности не представляется. От тех, что кидают первые ряды, мерзко вдвойне. Улыбка чистая и лёгкая, без единого изъяна. «Тебя хотят видеть таким. Цепляй их этим». Цепляй невинностью. Цепляй ничтожностью. Красотой, кокетливостью. Цепляй танцем, цепляй техникой. Цепляй так, чтобы ни один из тех сотен похотливых взглядов, что смотрят изучающе, не потерял интерес. Чтобы смотреть хотелось, изучать, чувствовать. Чтобы закрывать глаза и видеть твой образ, пропечатанный под веками до миллиметра. «Ты на сцене. Живи, пока ты на сцене». Тэхен ненавидит все это. Ненавидит до глубины души, до срываемого в четыре утра голоса от безнадёжных криков в подушку. До стертых в кровь костяшек на ногах. До спертого дыхания после изнурительного прогона, по счету неизвестного, но явно перевалившего за десятый. До бесчисленных синяков, местами гематом, которые не получается замазать перед выходом. С каждым разом он трещит, трещит по швам, намереваясь вылить наружу все, что так отчаянно нужно держать в себе. «Никто не спрашивал, никому не интересно». Тэхен лежит на сцене, раскинув руки в стороны. Голова гудит, а мышцы остаточно горят. Он смотрит вдаль, не обращая внимания на слезящиеся от прожектора глаза. — Плохо, — строго, надменно, пробирает до глубины души. Но до ебливого привычная интонация, вечно недовольного, вечно ищущего изъян, так приелась и впиталась, что не вызывает былого эффекта страха, которым тот, наверняка, забавляется. — Я больше не могу, — Тэхен говорит, делая огромные паузы. Он не может глубоко дышать, поэтому перебивается частыми вздохами, всю грудную клетку будто сжало, любой больше положенного вздох дарит ноющую боль по всему телу. — Твой переход в середине, — Чонгук устал бороться с ним, этот мальчишка неуправляем. — Через какую позицию ты его сделал? — Тэхен даже в его сторону не смотрит, пока Чонгук встаёт, начиная подниматься по ступенькам на сцену. — Через третью, — эхо ползет по рядам. Они одни, весь зрительный зал, что в дни представлений полон шума, называемым жизнью, пуст. Он находится в полумраке, основной свет падает на сцену, так что задние ряды с балконом скрываются в темноте. — Ещё раз, — встаёт прямо над парнем. Смеряет таким взглядом, будто перед ним пылью развеян прах чего-то до невообразимого ничтожного. — Только из-за того, что я не довернул ногу, блять?! — Тэхен негодует и шипит, в его словах столько желчи, которой он, не скупясь, плюется. Ничего, Чонгуку будет полезно, никто в этом ебливом цирке не смог сказать ему хоть что-то против. Потому что этот мужчина, нависший над ним скалой, способен втоптать в землю и размазать не только тело, но и душу. — Я понимаю, если бы мы были у станка, но это движение переходящее. — Ты мне перечишь? — А ты сомневаешься? — ухмылка. Через два дня новое представление. Анонс, искрящийся предвкушением чего-то грандиозного и ничем не уступающего остальным. Новость скользит по всем улицам нового Орлеана, просачиваясь во всеми любимый французский квартал. Их театр зовут «театром мертвых душ», и посетители с разных штатов и уголков страны считают это ироничным. На самом деле, каждый тут потерянный, не ищущий ничего в этом мире, живущий лишь теми минутами, что в танце способны дать чувство превосходства и неприземленности. — Зачем, Чонгук, почему я? — Тэхен все равно не освободится, он покинет это место только лишившись себя. Чонгук его личный кошмар, надзиратель, кто угодно, не важно, как видят их со стороны или не видят вовсе. Он вечная тень Тэхена, постоянно находящаяся где-то рядом и не ускользающая ни на момент. Его даже видеть не нужно, его постоянно чувствуешь. — Почему ты выбрал меня? — он никогда не плачет на людях, честно, никогда. Но перед Чонгуком и не стыдно, да он и не человек, все равно видел сцены похлеще. — Почему не Ендже? Чимин? Чонгук улыбается, присаживаясь на корточки. Превосходство и аура мужчины давят, заставляя ощущать удушье на фантомном уровне. Хочется ударить его со всей силы, выплеснуть весь тот ураган, что разрушает изнутри. — Я хочу, чтобы ты стал примой, Тэхен. И я все года говорил тебе это, когда ты меня услышишь? — А когда меня услышишь ты? — Тэхен разговаривает с ним на равных, он терпеть не может вот эту надменность в глазах старшего. Ему присуще своей натурой заставлять сжиматься остальных, это до ужасного выводит из состояния покоя, заставляя желваки на лице напрягаться, наряду с этим сжимая кулаки до отметин-полумесяцев от ногтей. — Что ты чувствуешь, когда танцуешь? — Тэхен приподнимается, принимая сидячее положение. Это одна из тех их стычек, что происходят постоянно и нескончаемо, и никогда, наверное, не закончатся. Он молчит, лишь смеряет ненавидящим взглядом и тяжело дышит. — Ты и живёшь только когда танцуешь, — Чонгуку больно видеть в нем себя, потому что тот, кем он стал впоследствии, пугает. — У тебя нет тяги к овациям, ты не купаешься во взглядах, ты не этим наслаждаешься, когда по залу проносятся первые аккорды из оркестровой ямы, а ты выходишь из-за кулисы, Тэхен. — Отпусти меня, — хмурит брови и поломано улыбается. Он не оставляет Тэхена уже больше четырех лет, ещё тринадцатилетним мальчишкой он умудрялся колко отвечать на тогда ещё щадящие самооценку замечания. Они в той сфере, где ломаться нужно. Сначала самому, а потом склеивать остатки, лепя нечто похожее, но угодное для того, чтобы зацепить, и идти дальше, других ломать. И Чонгук ломает, искусно ломает. Потому что доводят либо до пьедестала, либо до инвалидной коляски, и третьего быть дано не может. И если Тэхен понимает это лишь такими способами, то он будет. — Чонгук, — первая слеза скатывается, ударяясь о налакированный пол идеально отполированной и чистой сцены. — Ты же знаешь, танцор умирает дважды, — и пусть никто этого не испытывает, Чонгуку хватило сполна. Он тянется и убирает светлую прядь младшего за ухо. — Первый, когда перестает танцевать, — Тэхен подаётся вперёд, сталкиваясь со старшим лбами. — И она происходит вдвойне болезненно. Чонгук умер пять лет назад. В первый раз. Потому что перестал, не смог. А Тэхену он это не позволит. Потому что после достижения вершины следует неминуемо болезненное падение. И он будет оберегать Тэхена, чтобы тот не сорвался с обрыва. — Ты снова не уходил на перерыв? У нас прогон только через четыре часа, — Чимин высовывается из-за кулисы, походя ближе к центру сцены, где валяется Тэхен на спине. Чонгука нет. Чимин его не видит. Он замечает только скользящую тень в зрительном зале, построенном ещё во времена барокко. В этом месте постоянно видишь тени, обитатели театра просто привыкли к подобному. — Ты говорил, что собираешься бить татуировку на ребре? — Чимин садится рядом, начиная разматывать перебинтованную эластичным бинтом лодыжку, с периодичностью шипя. Возможно, трещина, но они привыкли справляться с болью. — Да, — между рядов ловит силует Чонгука. — Лучше умереть, чем жить без страсти, — цитирует. — Это вроде слова Чон Чонгука? Он был классным танцором своего времени. Но вокруг него так много мути, его так и не нашли после того пожара в театре, знаешь? Тэхен смотрит прямо на Чонгука и улыбается. «Театр мертвых душ» находится в новом Орлеане, штате Луизиана. Он расположен во французском квартале. И ни одна душа танцора, жившего там, не смогла покинуть его пределы. Мы марионетки. В нас не остаётся ничего живого. Мы продаем души театру и сцене, а выходя за пределы, рассыпаемся в прах. У каждого новоприбывшего есть наставник. Тэхен уверен, Чонгук его никогда не оставит.