Полумертвые

Обито всегда начинает целовать его по странному, неумело. На пробу толкается языком в чуть приоткрытый рот, тут же резко отстраняется и заглядывает в глаза, словно спрашивает — можно? Какаши каждый раз мысленно спрашивает себя, почему так происходит? Почему Обито считает, что целовать его без спросу, это что-то запрещенное, неправильное? Он не озвучивает свои мысли вслух, просто размыкает губы, отвечая — можно. И Учиха вновь припадает к его губам, теперь увереннее, жестче. Сминает, покусывает, стонет — словно ему мало. Каждый раз, ему до невозможности жарко, возбуждает. Хатакэ словно в гендзюцу, теряет голову, рычит в поцелуй, впивается жесткой хваткой в плечи любовника и тянет на себя, словно хочет впитать. Мало. Мало. Мало. Обито всегда слишком мало. Обито исчезнет на рассвете, с первыми лучами солнца, что заглянут в окно. Испарится. Мировому преступнику, что считается мертвым, нельзя ласкать Шестого Хокаге. Нельзя целовать, сначала нежно, потом грубо, пробовать на вкус, шипеть от легкой боли в плечах и усмехаться в серую шевелюру. Ему нельзя жить. Учиха Обито должен оставаться пеплом на поле боя. Призраком в загробном мире. Быть там, вместе с Рин. Он же так этого хотел, верно? Но вот он — живой. Рядом с тобой, мертвым внутри Хокаге, чьи дни, тянутся до невозможности долго и однообразно, пока не наступают ночи. Жаркие, болезненные для вас обоих, служащие напоминанием о том, как все, что вы делали и делаете сейчас, неправильно. Соперники, друзья, враги, любовники. Кто вы друг для друга? Учиха уже прижимает Какаши к полу, заламывает его руки, хоть это и лишнее, спускается поцелуями до шеи и замирает. Его трясет. От ненависти к самому себе, к своим желаниям. Еще от страха. За него, за себя, за чертово существование, которого у него не должно быть. В голове так и бьется эхо прошлого, давит на виски, бьет наотмашь, напоминает. Рин. Рин. Рин. Вот только о ней, думается в последний момент. Ведь под тобой, Хатакэ Какаши, которого ты жаждешь так сильно, что твой стояк, грозится разорвать ткань на штанах. Его трясет еще и от возбуждения. Обито кусает в шею, до крови, но нежно. Дрожащими губами собирает алую полоску, выдыхает горячим дыханием на укус и тело под ним, тихо скулит от нетерпения. — Обито, пожалуйста… Хатакэ уже извивается, трется коленом об пах Учихи и облизывает пересохшие губы. Жарко, как в аду. А Обито, его персональный демон. Жесткое напоминание о прошлом. О смерти, Рин, войне. Об их кровавой битве, где оба потеряли рассудок, желая закончить все друг на друге. Умереть одновременно, проткнув друг друга насквозь. Тогда, это казалось неплохим решением. Сейчас, Какаши хочет убить себя за то, что смел о таком думать. Обито усмехается нежно, но с подрагивающей болью на губах. Раны прошлого не заживут никогда, ни физические, ни моральные. Напоминая себе об этом, он спускается губами к животу бывшего врага, чтобы провести языком по оставленному им самим шраму. — Слишком красиво смотрится на тебе, — шепчет он хрипло, оглаживая пальцами рубец, — и слишком пугающе… если бы я… если бы немного… — Не надо, — Какаши даже не пытается придать голосу нужную строгость, все равно не выйдет, — мы оба хороши… — Да, ты прав, — и снова эта больная улыбка, от которой хочется повеситься, — вот только на мне, все заросло. — Не лги мне с таким лицом. — С таким уродливым лицом, ты хотел сказать? Какаши обессиленно выдыхает, знает, что если начнет спорить, это ни к чему не приведет. Сколько раз, они уже грызлись на этой теме? — У меня нет сил и желания, чтобы доказывать все словами, — он высвобождает свои руки из хватки брюнета и обхватывает ими его лицо, — легче показать, что я думаю о твоем лице. Учиха даже не успевает ответить, горячий язык уже исследует его шрамы на лице, проходит по каждому, словно хочет запомнить, отпечатать вкус на подкорке памяти. — К-Какаши… Стон умоляющий, страстный. Он будто просит, чтобы все это закончилось, но в тоже время, длилось вечно. В этом весь он, Хатакэ знает его, как облупленного, противоречивого. Сломленного, как и он сам. Они всего лишь оба пытаются забыть Рин. Залечить раны. Забыть прошлое. Они хотят пойти дальше, но топчутся на одном месте. Утопают в друг друге, убивают во сне и наяву. Преступник и герой. Живой и полумертвый. Он целует Обито в лоб, про себя шепчет — «прости, увлекся». Вслух говорит: — Ты до невозможности привлекателен, Обито, хочу, чтобы ты это помнил. Учиха хрипло смеется, как тогда, когда доказывал ему, что у него нет сердца. Что он ничего не чувствует. — А ты… до невозможности невыносим, знаешь? — брюнет утыкается макушкой в его плечо, смеется в его грудь, бьет кулаком по сердцу, как всегда — слишком больно. Знаю — двигает губами, не смея нарушить тишину. Уже скоро — рассвет, а они даже не стянули с себя верхнюю одежду. А Обито вновь прижимается к нему с поцелуем, опять осторожно, опять с вопросом в глазах. Кто еще здесь невыносим… Он просто хочет забыть о Рин. А ты… чего хочешь ты? Забыть о Рин, хотя бы на минуту, забыть. Потому что над тобой — Учиха Обито, которого ты хочешь видеть живым так сильно, что с хриплым стоном целуешь его, сминаешь языком его язык и забираешься руками под водолазку, очерчивая руками перекатывающиеся мышцы на теплой груди и поджарый пресс. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Чего ты просишь? Чтобы твой личный демон вошел в тебя? Чтобы размашисто двигал бедрами, вбиваясь в тебя грубыми толчками? Или осторожно проникал в тебя, целуя в шею, собирал капли с твоего тела и бессвязно бормотал твое имя? Ему хочется всего и сразу, Обито ведь всегда мало, с рассветом он уйдет, оставив после себя только горький запах, как легкое напоминание о том, что он тут был и это не вечное цукуеми, как могло бы показаться. В его персональном раю, Обито бы никуда не уходил. Он бы просыпался рядом, трепал бы его волосы на макушке и улыбался, с трепетом смотря на него сонного. — Хорош дрыхнуть, господин Хокаге. Иначе, я пойду на работу вместо тебя~ И он бы плевал на эту работу, он бы с радостью отдал «трон» тому, кто его больше достоин. Он бы отдал его ему. Как и себя. Он бы точно опаздывал на работу куда чаще, чем сейчас. Потому что рядом, было бы его горячее тело, прижимающее Какаши к себе и с нежностью входящее в него. Райское утро в его вымышленном раю. Но сейчас, настоящий ад рядом с ним, он рычит в его губы, с нетерпением в руках разрывает его одежду, хрипит в ухо сбивчиво: — Хочешь, чтобы я сегодня был сверху? Хатакэ отвечает легким движением руки, позволяя себе обхватить уже пугающе твердый ствол брюнета и убедительно сжать, провести тугое кольцо от самой головки к низу. Низкое рычание Учихи звучит слишком опьяняюще, вдаривает по мозгам не хуже сакэ. Демон, наркотик, полумертвый любовник. Сам снимает с себя водолазку, стягивает ее, обнажая запретно-красивые мышцы и восхитительно-дикие шрамы. Огонь в его глазах… он поглотит его. У Обито мало терпения, ему трудно сдерживаться. Он вылизывает его там, под вязкие стоны чуть не кончает, кусает предупредительно во внутреннюю сторону бедра, мол — молчи Какаши, если хочешь, чтобы я успел тебя трахнуть. А ему нужно успеть, пока солнце не начало подниматься и их дикое безумие, разделенное напополам, не успело оборваться на середине. Иначе оба не смогут уснуть. Прошлое загрызет их, вывернет наизнанку. Только здесь и сейчас, собирая стоны и оставляя запахи на постели — они смогут снять эти цепи и отдаться своим низменным чувствам. Кто вы друг для друга? Когда Обито начинает подключать к делу пальцы, выдержка кончается уже у Какаши. И если он ранее, лишь сдержанно стонал и метался головой по подушке, руками комкая простыни, то теперь, он сам тянется вперед, ногами обхватывает торс Обито и прижимает к себе. — Стой, — брюнет едва успевает вынуть пальцы, старается звучать строго, получается средне, — я еще не разработал тебя… — Плевать, не могу больше. — Какаши, меня не было две недели, тебе будет… — Вот именно. Две. Недели. Думаешь, что я железный? Кончу раньше, чем ты успеешь мне вставить, а я хочу, чтобы успел, ясно? Он надеется, искренне, что этот приказной тон, сработает. Не зря же он Хокаге, верно? Подчинись, Учиха Обито. Растерянное выражение лица брюнета, становится насмешливым: — Как прикажете, господин Хокаге… В его персональном аду, Учиха берет его резко, под тихий вскрик. Яйца звонко шлепаются о ягодицы, с пошлым, мокрым звуком, входит и выходит набухший от возбуждения член. Смазка выделяется на кончике, добавляется вязкая слюна, и он входит снова, чтобы вновь выйти и войти еще резче, быстрее, с каждым толчком точно задевая простату. Его личный демон, смотрит на него из-под опущенных ресниц, смотрит жадно, скользит мутным взглядом по крепкой груди. Руки непроизвольно тянутся к ноющему члену, но Обито отталкивает их с низким рыком: — Я сам. Сегодня я сверху, забыл? Его ладонь грубая, но обжигающе горячая, куда приятнее, чем его собственная — холодная и практически гладкая. Его движения более хаотичные, более жесткие, но более умелые, он все делает так, что у Хатакэ перехватывает дух и он ничего не может, кроме того, чтобы сбивчиво стонать и судорожно толкаться навстречу его проникающей плоти, умоляя не останавливаться. Обито кусает губы, видно, сам уже на пределе, но сдерживается. Ему тоже мало, до безумия. Он уже так давно пал, но сейчас, он по настоящему низок. И не желает подниматься. Рай для него уже давно закрыт. А когда он в первый раз потянул Хатакэ на себя, пьяно мазнув языком по губам, то и вовсе — двери в него заблокировались семью печатями. Рин его уже больше не ждет. Она больше не протянет ему руку с улыбкой. Никто не протянет. Только мужчина под ним, которого он тянет за собой, бездумно хватается за него, падающего в бездну. Идиот. Они оба. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих. А они, явно не желают спасаться. Какаши трясет от скорого оргазма, его ноги уже бессильно свалились с торса Учихи, развелись неестественно пошло. Обито хочется запомнить эту ночь, как и все ночи с ним до этой, выложить в памяти, закрыть Рин, закрыть Мадару, закрыть горы трупов и всю свою кровавую дорожку. У него больше ничего нет, кроме этих ночей. Пропащая душа, преступник, которому нет прощения. Плачет ли Рин на небесах? Или кривится от отвращения? Порадовалась бы она за них, за то, что они хотят жить дальше? Или была бы зла за их жалкое существование? Обито думает о Рин в последнюю очередь. Он закатывает глаза от оргазма, делает еще несколько резких, мощных толчков в горячее тело и обессиленно падает на него. Сил нет, чтобы выйти, да и не хочется. Лишь бы продлить этот момент хотя бы на секунду, прежде чем мрачность мыслей снова вернется в грешную голову. Руки Какаши мягко ложатся на его макушку, пальцы осторожно перебирают волосы, если бы Обито себе позволил, он бы точно заурчал как кот, но он молчит, только слегка трется головой о его ладонь, отдаваясь этой бездумной ласке. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Чего ты просишь, Обито? Чтобы он не останавливался, продолжал прижимать к себе и доказывать, что вы нужны друг другу не только для того, чтобы скрасить тяжелые ночи? Чтобы хрипло прошептал тебе, что любит? Что ваш секс, наполненный болью и страхом — это нечто большее, чем сильное лекарство? Или чтобы рассвет, не наступал никогда? Обито всегда уходит с первыми лучами солнца, по странному, обычно. Одевается медленно, лениво, ему ведь некуда спешить. Полумертвому преступнику нечего делать в мире живых. Какаши не спрашивает себя, почему так происходит. Он знает, прекрасно. Не останавливает, только мажет ладонью по крепкой спине, мол — заходи еще. Только сегодня, рука зависает на краю его водолазки, словно хочет вцепиться и удержать. Зачем? Бесполезно. Вы же просто пытаетесь забыть обо всем. Соперники, друзья, враги, любовники. Кто вы друг для друга? Хочется спросить прежде всего себя, не говоря уж о том, чтобы решить это между вами. Забыть Рин, войну, свои роли. До следующей ночи — забыть друг друга. Это сложнее всего. Рука бессильно падает на кровать. Даже если один захочет, второй не останется, верно? — Я взял выходной… — кажется, что Какаши, говорит в пустоту. — Тогда сегодня, я останусь тут, — и кажется, что пустота ему отвечает. На сегодня, вопрос остается решенным. Они сломленные — что желают жить дальше. И его персональный демон, что жмется к его спине и обхватывает руками поперек груди, дарует ему настоящий рай.