Фальшивая зависимость

Солнечные лучи ласково касаются болезненно бледной кожи мужчины, когда белоснежные сёдзи раздвигаются настежь. На пороге помещения стоит долгожданная гостья и, глядя на него, улыбается, пока в руках ее мотается корзинка, прикрытая узорчатым платком. — Мусумэ, — с его уст срывается вымученный хрип, в ту же секунду развеявший гнетущее видение прошлого, в котором он когда-то был здоров и весел, находясь рядом с ней. — Брат, — девушка, чьи длинные волосы были собраны в пышную косу, на ватных ногах приблизилась к нему, дав войти в комнату прохладному ветерку. Рука сестры ложится ему на лоб, когда та садится подле него, вызывая горячую привязанность, изнуренною тоской по своему близнецу. — Прости, меня не было так долго… Но я смогла заработать достаточно для того, чтобы… Его ладонь, точно покрытая папирусной бумагой, так и норовившей осыпаться в пепел, тянется к щеке, покрытой свежим румянцем. Сумэ идет навстречу этому памятному движению, и для них двоих в это мгновение будто и нет всего остального мира, желавшего разделить, отобрать и не дать им быть вместе ни коим образом. — Я скучал, — произносит с надрывом, вкладывая в эти слова всю любовь и признательность, что успел заиметь благодаря милой сестрице, сопровождавшей его на протяжении всей жизни. — Музан, — она прикрывает веки, задумчиво сведя брови к переносице. В каждой черте ее лица мужчина видит свое спасение от неминуемой гибели, пустившей с помощью загадочной болезни чертовы побеги в его сознании. Голос ее до мурашек непоколебимый, уверенный во всем хорошем, что есть в этом мире, и от внутреннего стержня близнеца у брюнета сводит скулы. — Я говорила с врачом… — Тебе действительно хочется поговорить об этом? — с усталью он откидывает голову назад, стараясь не замечать ее беспокойного взора. — Я умираю, это и так ясно, Мусумэ. Руки девушки плавно переходят к его запястью, застывшему в нескольких сантиметрах от миловидного личика, после чего с нажимом смыкаются на иссохших пальцах, чуть ли не хрустнувших от накатившей слабости. — Не говори так, — та поджимает губы, и сам мужчина едва улавливает дрогнувший голос сестры. — Ты поправишься. Доктор сказал, что сделает все возможное для того, чтобы излечить тебя… И если новое лекарство, о котором он говорил… — Нет никакого лекарства, Сумэ. Произносить нечто подобное для него — признание своей же беспомощности, но тешить их обоих бессмысленными надеждами о грядущем будущем было бы слишком жестоко. Особенно для нее, такой юной, посвятившей ему свои лучшие годы, в которые каждая девушка уже успевала ощутить невесомый поцелуй пришедшей любви. Музан не был дураком, чтобы отрицать, что подобный исход его не радовал — в конце концов, сестра была рядом с ним, отдавала ему всю себя, но даже того ему было мало. В сердце кипела жажда взять ее за руку и пройтись с ней под лучезарным солнцем, отчего зудели исхудавшие ноги, а глаза наполнялись неистовым гневом вперемешку с неприятнейшей осознанию печалью. Он хотел жить. Хотел быть с ней. Чувствовать ласковые прикосновения солнца, точно ее собственные, и не думать, что же станет с милой Мусумэ после того, как тело вынудит его душу покинуть этот свет. — Пожалуйста, верь в себя! — ее личико озаряет безумный порыв решительности, искрами благоденствия блеснувший в угольно-серых глазах. Дыхание сестры опаляет его ладонь, когда на нее ложится девичий поцелуй. От этого действа внутри Музана трепещет давно забытая надежда, липкими прикосновениями страха оставленная им где-то позади. Когда мужчина хочет сказать ей, что ради того, чтобы видеть ее лицо вновь и вновь, он будет готов проходить эти круги ада вечность, в легких тлеет комок недосказанной боли, и тяжелый кашель кровавыми хрипами вырывается из груди. Он умирает. Тело сводит мучительной судорогой, и Музана, захлебывающегося тяжестью собственных внутренностей, спасает Мусумэ, вовремя перевернувшая брата на бок. Брюнет опаляет дубовые доски жаром истощенного дыхания, колющими толчками впившегося в мышечные ткани. Мерзкий вкус железа во рту мешает нормально воспринять ситуацию и понять, как правильно дышать. Он боится. — Тише, тише… Сумэ подносит к его лицу посеревший после многочисленных стирок платок, и затем аккуратными движениями проходится по испачканной поверхности лица, вовсе не беспокоясь о том, что может стать такой же грязной. — Прости меня, — ее голос дрожит, но Кибуцуджи так и не осмеливается поднять на нее свой взор, дабы узреть потухшие глаза-угольки. Всего лишь обуза… Тот, кто забрал счастливые годы своей сестры Эгоист Слабак Жалок Умирающий кусок дерьма Брат С очередным хрипом уходит последний глоток терпения, и ему только остается вынужденно разглядывать полы, окрашенные в красный. Цвет смерти. Его собственной. Такой близкой. — Я позову доктора, — девушка гладит близнеца по плечу, но, когда ее пальцы, чистые и нежные несколько лет назад, сейчас же — покрытые мозолями после бесчисленных трудов ради него, соскальзывают с черных тканей халата, Музан не стремится остановить ее, будучи полностью сломленным своей беспомощностью. *** Момент, когда Мусумэ осознает себя будучи демоном, ему не забыть никогда. Даже спустя тысячелетие Кибуцуджи Музан продолжал вспоминать алые глаза, так похожие на его собственные, пылающие раскаленным безумием вперемешку со страхом. Перед собой или ним?.. Из окровавленных ладоней выскальзывает кисть руки, изорванная звериными клыками. Гнетущую тишину, возникшую в комнате после омерзительно приятных чавкающих звуков, нарушило падение буроватой жидкости на испещренные царапинами татами. Девушка, совсем недавно без каких-либо прелюдий решившаяся съесть человека, некогда встреченного ею при жизни, поднялась с колен резче необходимого и ожидаемо запуталась в собственном кимоно, отчего равновесие покинуло ее, вынудив ту завалиться на бок. Музан инстинктивно бросился к сестре, дабы уберечь от нелепых «травм» и успокоить, но желание защитить, согреть единственное близкое ему существо сыграло с ним злую шутку — близнец с яростью прошлась когтями по его лицу, оставив рассеченную от щеки до лба кожу в красных разводах. Подобное поведение быстро выбило Кибуцуджи из колеи, и на секунду тот даже замешкался, сумев взять себя в руки лишь тогда, когда смог понять, куда устремилась брюнетка в паническом порыве сбежать. К сёдзи. Туда, где, должно быть, ее могло ждать спасение от неминуемой гибели. Но то было так глупо… Ведь какое иное спасение могло быть, если бы не он, ее любимый старший брат? Его когтистые пальцы вцепляются в хрупкие плечи столь глубоко, что, к своему глубочайшему ужасу и интересу, Музан начинает чувствовать разгоряченную демоническую плоть, ровно в ту секунду, когда Мусумэ уже намеревалась избавиться от преграды и оказаться под пылающим солнцем. — Тише, — шепчет девушке на ухо и без каких-либо трудностей тянет ту на себя, прижимая к широкой груди. В этот миг его настигает долгожданное тепло и чувство удовлетворения, стоит только принять то, что его милая сестрица была рядом и никто отныне не мог ставить их порознь. Даже чертова смерть. Так и должно было быть. Разве нет?.. — Сумэ, — его язык тягуче скользит, огибая клыки, а руки крепче сжимают извивающуюся смутьянку, пока она царапает острыми, как бритва, когтями мускулистые руки, точно надеясь на то, что с его уст сможет сорваться хоть один болезненный хрип. — Все хорошо. Теперь… все хорошо, — нос красноглазого утыкается в темноволосую макушку, вдыхая знакомый аромат полевых цветов с оттенком чего-то нового и крайне завораживающего. Того, что несет с собой привкус железа, растекающегося по разгоряченному голодом желудку. Дикое рычание морозит его слух, но он позволяет сестре побушевать, попытаться осознать, что с ней произошло, дабы не дать любимой оказаться в томящем одиночестве новой сущности. — Что… Кто ты?.. — она задыхается вопросами, из последних сил пытаясь дотянуться до заветного выхода. Мужчина на такие жалкие попытки лишь отходит на несколько шагов назад, спасая себя и ее от умертвляющего жара дневного светила. — Это я, Сумэ… Дыхание сбивается, и он чувствует колкое чувство изнеможения, находясь к ней столь близко. — Что ты со мной сделал?.. — беспомощно выдавливает из себя девушка, после чего, не замечая пристального взгляда брата, подносит окровавленные руки к лицу, в неверии разглядывая запекшуюся под основанием когтей субстанцию. Спас тебя. Эта мысль рвется наружу, но предубеждение вынуждает его промолчать, когда нос ощущает запах соли, а звон разбивающихся слез близнеца бьет по ушам. Он обратил ее. Сделал сильной, той, кому более никто не смог бы причинить боль… Или такой, чтобы более она никогда не смогла сбежать от его праведной любви? — Ты… Мы… — Мусумэ хватается за его запястья и повисает на них, когда ноги перестают держать ее ослабшее тело. — Чудовища… — неспокойные вибрации дыхания заставляют его замереть, но хватки Кибуцуджи так и не ослабляет. — Что сделал с тобой… господин Хофуджима?.. Что ты… Кто?.. Рыдания сестры заглушают все посторонние шумы вокруг, и даже звук собственного сердца, гулко отдающегося в груди ударами молота о наковальню, ушел в небытие, заставив демона побледнеть от такой реакции. — Что ты сказала, Сумэ? — срывается с высохших губ, и Музан сам не успевает принять того, с какой агрессией в его руках хрустнули девичьи плечи, вырывая из глотки черновласой болезненный вскрик. Верно, чудовище. Но смеет ли кто-нибудь говорить об этом ему, даже прекрасная Мусумэ, после всех тех страданий, чрез которые Кибуцуджи пришлось пройти?! Разве смеет она так пренебрегать его теплотой после того, как тот боролся за свою жизнь, дабы защитить ее?! — Повтори же! — голос преломляется, вызывая колющее чувство непринятия глубоко в душе. — Ну давай! — с рассыпанного на осколки плечика его ладонь перемещается к девичьему подбородку, обхватывая белоснежный шелк кожи острыми лезвиями негодования. Алые ручейки густой крови медленно стекают по мужским пальцам, возбуждая нос ароматом непревзойденной боли близнеца, и вопрос о том, почему он это делает, меркнет под ярким и уничтожающим, точно солнце, светом несправедливого гнева. — Это ты… Ты! — девушка выдает из себя что-то невнятное, но, к своему сожалению, демон успевает расслышать все слова до единого. — Ты убил тех людей! Ты не Музан! — Мусумэ кричит, стоит ему сильнее сжать ей челюсть, и под конец с хрипом, полным красной жидкости, вырывается последнее: — Ты не мой брат! И тогда весь мир катится к чертям. *** Теплый свет пламени разливается по комнате, даруя ее обитателям мрачный блуд покоя и отрешенности. Запах плавящегося воска переполняет носовые пазухи черновласого мужчины, задержавшего у своих губ прядь цвета вороного крыла. Легкие принимают в себя терпкий аромат сладкого вина с примесью металлического оттенка крови, но, к своему сожалению, четко скрываемому за почти равнодушным выражением лица, Музан не находит знакомую нежность и свободолюбие в этой агонии чувств, отчего полевая свежесть, заключенная в его памяти при упоминании сестры, тает, точно первый снег после непродолжительного солнцестояния. — Господин, — девушка, сидящая напротив него, в нетерпении ожидает его дальнейших действий, в томлении бодрящего сумрака выставив напоказ оголенные груди. Пальцы стягивают в комок белоснежные простыни, когда алоглазый подается вперед, ощущая непреодолимый поток накативших желаний, и та оказывается под ним, отдаваясь его воле без остатка. — Ты молодец, Мусумэ, — прародитель склоняется к ее уху, опаляя то жаром перевозбужденного дыхания, после чего, следуя за своим чутьем, ластится к мочке и сладостно прикусывает, срывая с уст сестрицы благоговейный стон удовольствия. — Ваша похвала, Музан-сама… — ее руки обнимают крепкую мужскую спину, из усердия воздержания впиваясь когтями в бледный мрамор. — Ваше внимание ко мне, — когда Кибуцуджи приникает к ее шее, оставляя мокрый след, та запинается, тяжко выдыхая. — Все это — большая честь для меня… Брюнет слегка напрягается, ощутив давно знакомую реакцию, и в этом странном поползновении ему хочется забыться и более не вспоминать о том, какими они были раньше. Но, как назло, любое слово Сумэ, всякое ее действие… Полная фальшивка, от которой клыки сводило в жажде восполнить горечь потери чьей-нибудь плотью. Девушка прижимается к нему всем своим естеством, пока кончик миловидного носа упирается в плечо Музана, тесня напряженные мышцы своим присутствием. Пушистые волосы скользят, рассыпаясь волнами на том нескромном ложе, что они занимали, и в мыслях мужчины, давно позабывшего об искреннем восхищении кем-либо, кроме себя, тянется неожиданное замечание о том, что Мусумэ прекраснее всей той роскоши, коей он ее окружил, даже такая ненастоящая, плененная натиском его лидирующей сущности. — Я… важна для вас, господин? — этот вопрос вынуждает Кибуцуджи на мгновение отпрянуть от прекрасных девичьих форм, дабы встретиться с таким же бурлящим чувствами взглядом. Фонари смерти горят в глазах близнеца, и невольно брюнет тянется ладонью к фарфоровой щеке, точно пытаясь увидеть в этой девушке, сломленной его психическим давлением и обстоятельствами, ту самую Сумэ, знакомую ему еще с рождения, но уничтоженную, в чем бы он никогда себе не признался, несколько сотен лет назад. В глотке застревают пережитки прошлого, стоит демону примкнуть к его широкой ладони и в эйфории прикрыть веки. Самое ценное сокровище, которое он имел… …исчезало на его глазах, образуя собой зияющую пустоту внутри. Эта девушка давно перестала быть ему сестрой, с тех самых пор, как отказалась от его истинно «братской» любви. Так почему даже сейчас, когда он, насмехаясь над людскими запретами, взял ту силой и не позволил отдалиться от себя, продолжали плыть пред глазами тени сомнения, будто в этой рабыне могла остаться хоть кроха от той самой Сумэ, что улыбалась ему в несбыточных сновидениях. Искренне. И без жажды понравится ему, как своему хозяину. — Музан-сама, — в груди трепещет чувство непреодолимого превосходства, когда сестра приникает губами к обратной стороне его запястья, дабы выказать высшую признательность за проявленное доверие. Внешняя оболочка, не больше, вот что осталось от некогда невинной девушки, давшей ему смысл продолжать бороться. Кибуцуджи, отдавшись хищному порыву, расположился меж ее ног, вынуждая черновласую замереть, дабы уже в следующую секунду быть настигнутой горячим проникновением в свое лоно. С уст возлюбленной летят стоны неприкрытой неги, отчего прародителя демонов охватывает исключительное желание стать к ней еще ближе, принеся боль им обоим. Накативший жар топит все его мысли в инстинктивной лаве, после чего мужчина, ухватив девушку за сочные бедра, погружается в нее еще глубже, ускоряя начатый темп. Мусумэ резко выгибается в спине, полосуя кожу партнера, но собственная кровь — первородная и чистейшая, кажется Музану сейчас крайне холодной по сравнению с алой жидкостью, в кою окрасились белые одеяла под женскими телесами. Стоны сестры сдавливают его внутренности изнутри, скручивая их в тугую спираль, из-за чего дыхание становится непреодолимо тяжелым, точно мученический груз, с которым демон продолжал носиться вечность в попытках забыть и принять жесточайшую действительность. Его Сумэ умерла еще тогда… Но он раз за разом продолжал посещать ее точную копию, внутри которой скрывалась крепчайшая верность, как своему повелителю, и гадское желание пожертвовать всеми, даже собой, ради его благополучия. И ради того, чтобы видеть ее рядом с собой и погрязнуть вместе в грешной связи, не нашлось выхода лучше, кроме как спрятать собственные обиду и разочарование в полном забытье и подчинении любимой. Ее тело, безвольно оставленное в его звериных объятиях, наполнялось крепчайшей отравой, сливая их друг с другом воедино, и когда глаза с кошачьей радужкой распахиваются, рассматривая его с толикой сомнения, Музан не видит в них ничего родного. — Кто вы?.. — впервые ее лицо принимает такой отчужденный вид, и мужчина, сдерживая неспокойный вздох, отстраняется от своей жертвы, оставляя ту на почерневших от крови полах. В его руках тлеют все мысли и чувства, оставленные сестрой до того, как ему пришлось ее изничтожить, и легкий мороз проходится меж позвонков, покрывая кожу безвредными мурашками. — Тот, кто спас тебя. Мое имя — Кибуцуджи Музан, — и впервые демон смотрит на нее так безразлично холодно, точно это создание не было тем единственным, что позволяло мужчине ощущать себя живым столь долгие годы. — Запомни его. Когда пик наслаждения охватывает их обоих с головой, он резко покидает разгоряченное лоно сестры, срывая с ее губ последнее издыхание и с этим отбрасывая извращенное наваждение совести. — Господин, — стоит ему опустится подле нее на мягчайшие простыни, как брюнетка, преодолев порыв остаться безвольной марионеткой, нависает над ним, щекоча его лицо и шею длинными волосами, и, если бы не ее взгляд, полный ярчайшего обожания вместо родственной привязанности, Музан подумал бы, что оказался где-то далеко от этого всего. Там, где были лишь они. И где Мусумэ не была его фанатичной последовательницей. — Братик! — девчачий возглас заставляет юношу приоткрыть глаза. Солнце безнадежно слепит, но черноволосого быстро накрывает тень сестры, вперившей ему в лицо букет цветов. — Смотри, что нашла! Правда, они замечательные? Кибуцуджи легко отводит находку сестры от себя, дабы приподняться на локтях и узреть ее раскрасневшиеся щеки. Волновой ветер колышет высокую траву вокруг них, растрепав смоляные волосы. — Очень, — сероглазый слегка приподнимает уголки губ, более наслаждаясь милостью своей души, чем теми сорняками, которые ей вздумалось понабрать. — Думаю, они очень понравятся матушке! — Мусумэ присаживается рядом с ним, танцем кружащих над букетом пальцев вылавливая оттуда понравившийся цветок. — Ну-ка, закрой глаза! Музан беспринципно подчиняется, без воодушевления фыркая. И неожиданно для себя не решается пошевелиться, когда чувствует легкое прикосновение рук сестры. Теплота разливается в его сердце, разгоняя по венам возбужденную кровь, и ресницы его дрожат, стоит ему распахнуть веки и уставиться в угольные глаза девчушки, искрящиеся весельем. Свои ладони она так и не отводит, покрывая уши юнца алой краской, и ее милый брат в эту секунду даже не пытается сообразить, что же сумело так рассмешить эту озорницу. И пока в темных прядях мальчика извиваются лепестки красного ликориса… …в мрачных шелках мужчины путаются длинные пальцы Сумэ, дарящей ему всю свою любовь и покрывающей его тело кипящими поцелуями фальшивой привязанности. *** Страх. Всепоглощающий. Мужчина, еле переставляя испещренные десятками порезов ноги, шагает навстречу единственному источнику света в этой кромешной тьме, из последних сил стараясь сдержаться и не зарычать от боли, что кровавыми осколками священного меча врезалась в его тело, постепенно одолевая конечности. Столько крови пролилось. Его крови. — Брат! — сероглазая девушка подбегает к мужчине, сползшему в изнурении по стенке. Очередной хрип и ядовитый кашель, вырвавшийся из его легких, выносит с собой кровавые сгустки смерти, что багряными ручьями льются по подбородку, вызывая озноб. Музан сталкивается со взглядом, полным беспокойных слез, и когда Мусумэ, перекидывая его руку через плечо, пытается поднять и дотащить того до футона, в нем трепещет первобытное чувство отвращения к себе. — Все хорошо… все будет хорошо! — девичий голос дрожит, и Кибуцуджи даже не понимает, кого из них она старается успокоить в первую очередь. Тяжелый удар под дых, и остатки его внутренностей покрывают лицо девушки грязными мазками, заставляя ее кожу побледнеть. Так страшно. Почему с ним происходит это? В конце концов он не выдерживает, проламывая тяжестью собственного тела бумажную преграду и обрушаясь вместе с ней на кремовые татами, что в ту же секунду окрашиваются в чистейшую жидкость прародителя демонов. Уцелевшей рукой брюнет хватается за плечо, сводя мышцы лица адской агонией чувств и вырывая из глотки непрошенный крик отчаянья. Вид едва освещенных полов становится все менее различим, и лишь увидев торопливое приближение чьих-то носок, Музан позволяет себе дать слабину и пустить непрошеные слезы. Присутствие Мусумэ, пусть такой чуждой и ненастоящей, заменяет его хладнокровие бушующим ураганом эмоций, и ничего на свете ему не желается знать сильнее, кроме того, что она рядом и готова помочь. — Господин! — она приподнимает его голову и заглядывает в блестящие рубины, после чего ее взор касается свежих и глубоких ранений, не оставивших без внимания ни каплю здорового участка кожи. — Кто посмел сотворить это с вами? Брюнетка прижимает его безвольную душу к себе, и затем с яростью вгрызается в свое запястье, окропляя ткани их одежд своей демонической жилой. Алые нити тянутся от места укуса, точно виноградные лозы, и обвивают некогда целую плоть мужчины колючими терниями томления. И стоит им просочиться тончайшими иглами в его мясо, как Музан, не вытерпев, по-звериному рычит, оголяя белоснежные клыки. — Потерпите, господин, — демон с ужасом давит на него сильнее, дабы заглушить болезненные конвульсии хозяина, и нос ее улавливает извращенный аромат пепла. — Скоро все закончится, я обещаю вам. — Еще немного, брат, — Сумэ придерживает его волосы, позволяя ему исторгнуть из себя животрепещущую дрянь. — Прошу тебя, только потерпи! Кибуцуджи, ощущая копошение кровавых струн в том месиве, в которое обратилось его тело после столкновения с тем монстром, тянется рассыпающимися пальцами к щеке сестры, жаждая лицезреть ее такой как можно дольше. Хоть немного походящей на истинную половинку своей души. И пусть она сейчас и являлась жалким видением прошлого, только с ней он мог ощутить себя в безопасности. Только с ней мог забыть о страхе. Прошу, не оставляй меня. *** Тьма вокруг сгущается, мерзкими щупальцами обволакивая конечности поверженного прародителя, не имевшего шанса вырваться из цепких лап смерти. Дыхание спирает, выдавливая из пересохшего горла нецелесообразный стон и вместе с этим вызывая невозможную горечь отрезвления. Мертв. Это постижение костлявыми пальцами сдавливает бледную кожу шеи, порывая мужчину попытаться сбежать, но, в который раз за ту вечность, в которую его погрузило солнечное светило, неизбежное остается таковым. Напуган. Некогда великий властитель, оставленный всеми приспешниками до единого, опущен в пучину хаоса и отчаянья, изнуряющую почерневшую за тысячелетие душу. Он проиграл. И одно только принятие подобного гложет демона тяжкой виной за содеянное, будто и не было обтекаемого чистилища, в котором тот оказался. — Скоро рассвет, господин, — Мусумэ появляется подле него резко и неожиданно, отражая ударом кровавых нитей, вырванных из обнаженных вен, атаку седовласого охотника. Из человеческой пасти доносится протяжный вой, когда рука его отлетает на несколько метров назад, но это не отменяет хищного оскала, растекшегося кровью по лицу. — Вам нужно уйти. Ему нужно уйти… Но куда?.. Что теперь ждет его, когда все то, что строилось тяжким трудом в течении столетий, рухнуло в один миг? — Мы не сможем сбежать, не убив их всех, — смертоносные щупальца, извивающиеся от его спины, отбивают барабанную дробь посредством столкновения с клинками надоедливых мух. И это было правдой. Сейчас они были окружены, и ничто теперь не могло… — Вы выживите, Музан-сама, — сестра преданно кружит с ним в едином танце, и благодаря ее близости он ощущает, как мало-помалу к нему возвращаются утерянные силы. — Я клялась, что сделаю все для этого. И не погнушусь пожертвовать… — Мусумэ, — мысленно он встречает кровавый взгляд, полнящийся безумием, и от решимости близнеца седовласому окончательно сносит крышу, отчего он пропускает удар Змеиного Столпа. Одну из пульсирующих конечностей отбрасывает в сторону неожиданно внушительный удар со стороны такого слабака, и Кибуцуджи вновь вспоминает тяжкий плащ смерти на своих плечах. Он оставил ее. Свою величайшую драгоценность. И все для того, чтобы спасти свою жалкую душонку. Все, что видит Сумэ, отчетливо зреет пред его лицом, патокой наваждения сводя сердце в адскую агонию невиданных ранее чувств. Блеск солнечной стали и отражение перепуганных лиц охотников в зеркальной поверхности оружия, когда за его сестрой поднимаются падшие истребители, плененные кровавыми нитями безволия. Немые крики ужаса, мертвые и живые сталкиваются в жесточайшей схватке, вынуждая последнюю из сторон пойти на отчаянный шаг — водрузить мечи в плоть тех, о ком после, в их глупейшем понимании, могли слагать легенды. — Прекрати! — Камадо ревет, точно раненый зверь, загнанный в ловушку, но отчего-то Музан не ощущает трепещущего чувства победы. — Оставь их в покое! Сразись с нами на равных, не трогая их несчастные души! Близнец молча продолжает командовать своими марионетками, попутно отражая удары подскочившего к ней парня. Несколько секунд — адский клин проходится в угрожающей близости от шеи Мусумэ, побуждая Кибуцуджи сбить скорый бег, дабы тут же ощутить пока еще бьющееся сердце возлюбленной. Трое мертвецов сталкиваются в обрушившейся атаке на мальчишку в клетчатом хаори, и снопы искр вылетают из-под обломавшихся мечей, освещая вспотевшее лицо внезапно подставившейся под удар Камадо-младшей. Откуда?.. — Брат! — Незуко вскрикивает, когда ее предплечья полосуют алые нити кровавой техники, и девчонку заводит за спину напряженная рука охотника с карточными серьгами. Лекарство Тамаё. Значит, все же, этой мерзавке удалось добиться ожидаемого результата, превратив последний шанс Музана на обретение полнейшего бессмертия в прах. Ладони сжались в стальной кулак, покрывая белую кожу взбухшими от перевозбуждения венами. Вот же сука. Мусумэ отступает, стоит ей увидеть огонь в глазах Танджиро, и это открывает ее для атаки Столпа Воды. Правая рука, управляющая большей частью поверженных, ожидаемо не восстанавливается, выпуская фонтан девичьей крови на половинчатое хаори черноволосого мужчины. В ужасе сестра наклоняется, предубеждая попытку носителя Дыхания Ветра снести себе голову, после чего отскакивает назад, тяжело дыша. Кибуцуджи точно и не ушел с поля боя, стоя сейчас рядом с ней и ощущая всю ту боль, что эти ублюдки посмели принести Сумэ. И разве способен он вопреки собственному эгоизму догадаться, что нет их вины в происходящем? — Незуко, уходи. Ты не можешь здесь оставаться. Эти слова оглушают красноглазую девушку, и в груди мечется забытое чувство тревоги. Противостояние мертвых кукол с живцами сходит на нет, и звонкие соприкосновения мечей стихают, стоит струнам демонической жилы потянуться к пальцам своей обладательницы. Враги несутся ей навстречу, огибая тела павших товарищей, пока та подносит дрожащую ладонь к своему лицу, разглядывая ужасающие девичью душу узоры. Пепельный запах доносится до ее слуха, и фарфоровая кожа покрывается черными трещинами, сжигая изнутри замерзшую плоть. — Мусумэ! — невольно из его глотки вырывается всплеск исключительного непонимания, ведь любимая сестра, милая Мусумэ, которая по силе превосходила Высших Лун… проиграла. И точно услышав этот злосчастный зов, девушка издает легкий смешок, за которым по щекам начинают стекать пути печали. Она чуть запрокидывает голову назад, впиваясь острыми клинками размытой реальности в хмурое небо, и кровь сочится из-под сочных шелков, пачкая цветочное кимоно ароматом близящейся смерти. — Брат, — голос ее девственно чист, и сердце Музана пропускает удар, эхом разнесшийся до пят, — ты оставишь меня? Черная сталь рассекает последнюю нить, удерживающую прародителя демонов от полноправного падения ниц, и непрошеный рев изголодавшегося зверя разрывает мышечные связки. Женский силуэт выходит из тени, принимая знакомые мужчине очертания сестры, увидеть которую в этом омерзительном месте тот не возжелал бы даже под натиском собственной жажды не быть в одиночестве. Кимоно, облегающее девичью фигуру, шуршит, когда близнец подходит ближе, и более не видит Музан в ее глазах реки крови с примесью жесточайшей ненависти ко всем. Только потухшие угли когда-то счастливой девушки, отдавшей всю себя заботе о нем. — Сумэ, — надломлено произносит Кибуцуджи, не замечая, как дрожат губы. Брюнетка обнимает себя за плечи, стягивая цветастые ткани в кучку, и подбородок ее склоняется к груди, будто один взгляд на него делал родственную душу мученицей. — Ты умер, — выдыхает та громко, и по уязвленным ноткам ему пришлось ощутить трепет непрошеных слез. — Мы оба. Их встреча спустя столько времени — сплошное безумие, поверить в которое немыслимо. Но он верит, ибо такая сестра, совершенно чуждая ему во всем своем виде, пугает и заставляет пространство вокруг давить на себя. — Все, что ты сделал со мной… — тихо слетает с ее уст, и будто шелест ветра доходит до его ушей, — с нами… Это того стоило? Даже стоя пред ним, существом, опущенным за грехи и ошибки на колени в этой беспросветной печали, Мусумэ казалась ему невероятно хрупкой, готовой осыпаться в прах здесь, как до того произошло по вине Камадо. Его вине. — Я хотел спасти тебя, — шепчет в надежде на понимание, но сестра тут же вскидывается, сквозь гневные слезы выплевывая: — Себя! Ты желал спасти только себя, Музан. Девушка закрывает лицо руками, всхлипывая, но Кибуцуджи после праведного гнева сестры хочет лишь приблизится к ней и обнять, дабы не позволить ей видеть в себе чудовище. Цепи тщедушного отчаяния приковывают его к месту, и в жалкой попытке оправдаться бессмысленные затеи извергаются погребенным заживо разумом: — Я был бессмертен. И я не мог позволить себе смотреть на то, как ты умрешь и оставишь меня одного! — мужчина срывается, но на его агрессию девушка отвечает ледяной стеной отстраненности. — И ты решил, что имеешь право решать… Как распорядится моей судьбой… Покрасневшими глазами Мусумэ глядит на его вспотевший от волнения лоб, и то, что она говорит ему после, разбивает Музана на осколки без шанса собраться вновь. — Убить стольких людей… Сделать стольких несчастными… И даже нас с тобой… Все из-за желаний, присущих любому живому созданию. Но разве мог этим он взять и оправдать такое отношение если не к другим, то к любимой сестре? Любимой настолько, что его мужская честь позабыла о том, как были далеки от святой правды эти чувства. Всегда вместе. С самого рождения. Он знал, что никто не сможет их разлучить. Или хотел так думать. И когда злосчастная хворь прицепилась к нему, точно надоедливый жук, где-то в глубине души умирающего Музана взыграло облегчение от того, что его чувства, грешные, полные похоти и разврата, зароют вместе с ним. Но смерть не одолела переродившегося дьявола, хоть и двигалась прямо за ним целые столетия. Он поверг ей тысячи душ. И одной из первых стала Мусумэ, которую Кибуцуджи втоптал в грязь, сначала скормив любимой женщине юнца, просящего с давних времен ее руки, а после забрав милейшие воспоминания, дав процветание новой бессердечной личности, убившей по его настоянию едва ли не меньше. — Чудовище! — памятный крик близнеца рвет по швам едва ощутимую стойкость, покрывая щеки мужчины жалкими слезами. — Если бы не твои страхи, — Сумэ подходит и присаживается прямо напротив него, — и твоя эгоистичная жажда жить… Ты бы не сотворил стольких вещей, мысли о которых приносят мне боль. Я искренне сочувствую всем тем людям, которым пришлось пострадать от твоей руки. И себе в том числе. Но более всего ты навредил самому себе. И за это тебе придется заплатить той самой вечностью, в охоте за которой ты потерял все то, за что я могла любить тебя. — Нет, — неверующе хрипит, сцепив зубы, — я не этого хотел… — Но получил, — с сожалением выдает черноволосая, и, не глядя в его одуревшие черты, неуверенно обнимает, вызывая нервную дрожь. Она опаляет его ухо тоскою начатых слов, заключая тем жесточайшее решение судьбы: — Я ненавижу тебя. Не понимаю, в чем заключалась моя вина, и не хочу знать, отчего ты проделал со мной все те вещи. Но ты мой брат, мой милый старший брат… Запутавшийся… После смерти родителей мы поклялись друг другу всегда быть вместе, и, может, я действительно нарушила это обещание, но я старалась дарить тебе всю ту любовь, что имела! Но для тебя даже этого оказалось мало… Ты уничтожил меня. — Сумэ, — нет возможности дышать, и Музан захлебывается всполохом замешательства, — прости! Прошу, не оставляй меня! — девушка отстраняется, прикрывая веки в попытке сморгнуть кристальную влагу, и пальцы ее рук соскальзывают с черного халата, дабы уже в следующую секунду в уничиженной пустоте одиночества раздалось яростное признание, не имевшее за собой никакого смысла. Я люблю тебя.