Любить Нориаки — как дышать им же

Небо Египта голубо-синее над песками неприветливое и сковывающе-непросторное. Джотаро косится на им же выблеванный ранний завтрак, съеденный почти что насильно двумя заправками ранее. Моргает с практически незаметным удивлением, когда, обернувшись, замечает Какёина. Тот смотрит сочувствующе, протягивает ему пачку салфеток; Джотаро фыркает, утирает губы пыльным рукавом гакурана — он сам не брезгливый, Какёину же не привыкать. Какёин. Н-о-р-и-а-к-и. Ненавязчиво возмущается, что Джотаро его по имени не зовёт. Ещё и собственное через раз пишет с маленькой буквы — не ладится у него с именами. Нори-аки этого не понимает. Он смотрит с каждым днём всё грустнее, взгляд его зелёных глаз голубой, и веет от него такой неисправимой тоской, что опускаются руки и пропадает всякое желание продолжать путешествие. Но этого будто никто не видит, будто ниже роговицы его распознаёт только Джотаро. Может, это и так. Ведь проще рассмотреть прорастающую печаль с расстояния пары сантиметров, когда Какёин очередным выловленным моментом без лишних посторонних взглядов неловко жмётся к сухим губам Куджо своими, против собственной воли становится участником игры в гляделки, не в силах оторвать глаз. Он говорит, что у Джотаро в зрачках воды много-много, что если вглядеться, можно рассмотреть океаническое дно. Джотаро говорит, что необязательно именно океаническое. Сейчас Какёин жалостливо слабо щурится, едва заметно поджимает тонкие губы — он и сам понимает, насколько состояние Джотаро плачевно, раз его от одних только разговоров про этого чёртового Дио буквально воротит. Куджо смотрит в его глаза в паре метров, хочет взглядом показать, что для волнения нет причин — получилось ли, не знает точно, но чувствует, что выглядело это наверняка по-хамски. Остаётся только надеяться, что Какёин умеет правильно читать его взгляды. Должно быть, умеет, или пытается трактовать по-своему — на невербальное «отвали» никогда не мелькает и тенью обиды. Он слабо кивает в сторону машины в десятке метров от них. Конечно, времени мало, и застаиваться просто так без причины слишком рискованно, глупо, поэтому Джотаро кивает и всё так же молча шагает к остальным. «К-р-е-с-т-о-н-о-с-ц-ы» — их так сам Какёин окрестил. Куджо не особо понимает почему, но и не сопротивляется. *** Ночи в Египте тёплые, обманчиво-ласковые. Потолок нависает неподъёмным грузом, тяжёлый-тяжёлый на вид, грозит вот-вот обрушиться на слабую бедную голову, в темноте так особенно уязвимую. Бессонница гадкими холодными щупальцами, на ощупь слизкими, но не оставляющими за собой ни следа на обессиленном теле, оплетает Джотаро всё сильнее; он не сопротивляется — за месяц уже понял, что бесполезно. На горле узлом вяжется чувство, будто он сейчас провалится сквозь кровать отеля, через этажи выльется в землю — этап смерти; раствориться равномерным слоем в почве — лимб. Третьего этапа не будет. Он с трудом различает на краю своей кровати силуэт чёрный-чёрный, но на вид не громоздкий, будто бы марево. Н-о-р-и-а-к-и — понимает по дыханию в пустой тишине. Он его по ритму вдохов-выдохов узнает из тысячи, можно не сомневаться. Какёин сидит тихо, если не вслушиваться, то и не заметишь. Он не шевелится и не снисходит до слов, хотя одной его фразы сейчас хватило бы, чтоб вознести или чтобы убить окончательно; даже не смотрит в сторону Джотаро. Куджо приподнимается на локтях, всматривается в фигуру поодаль, щурится — бесполезно, видно всё так же практически ничего. — Какёин? — свой же приглушённый голос звучит сломлено, будто после продолжительного молчания его нужно заново настраивать, как радиопередачу. В ответ не раздаётся ни слова, ни лишнего выдоха. Джотаро думается: есть ли тут вообще хоть кто-то, или он всё же совсем рехнулся? Слепо тянется вперёд рукой в попытке поймать ночного призрака — натыкается на материальную ткань. Пробует, слабо щупает — ночная рубашка Какёина. Значит, не кажется, но молчание, хоть ненавязчиво, но пугает. Лунный свет туманом пробивается сквозь плотную штору в другом конце комнаты, прозрачной нитью очерчивает плечо сидящего. Куджо почти не прилагая силы тянет ткань на себя, не чувствует сопротивления — только проседающую под тяжестью чужого тела кровать, голову на своём плече. Запах тёплый и сладкий, бордово-оранжевый. Джотаро одной рукой приобнимает его за плечи, второй разворачивает к себе за талию, прижимает сильнее, ближе. — Много себе позволяешь, — тихий смешок, едва уловимый шёпот без грамма злости или язвительности— одобрительное неловкое замечание в значении «раньше не позволял». Джотаро фыркает. — Сейчас — пока что — могу себе разрешить, — нажим легшей на плеч тонкой руки в странном объятии ощущается быстрее, чем Куджо успевает сообразить, что только что сказал, как сказал. Какёин утыкается ему носом в ключицу, с забавой хмыкает. — Погоди, ты только что себя или меня похоронил? Джотаро не находится с ответом так сразу, ловит ртом воздух. — Я никого не хоронил, — отвечает привычно твёрдо. На уровне какой-то телепатии понимает, что Какёин ему не верит, читает речи всё так же по-своему, будто под каждым словом ему расписана трактовка. Слова — липкая смесь, непроглядная, непроходимая, поэтому Куджо от них отказывается. — Как бы то ни было, — сонно говорит Какёин со свойственной ему доброжелательностью. — Раньше меня я не дам тебе умереть, а сам ещё планирую пожить. Так что не только сейчас. Говори они сейчас при свете, он бы подмигнул в завершение своей фразы, но в номере чертовски темно и Какёина не видно, и приходится всё сосредоточение чувств на слух, запах, осязание. Когда стихает шорох и шёпот, отчётливо слышится биение сердца: чужого— загадочного, тёплого, уязвимого и стойкого одновременно; своего — каменного, но до щемящего в-л-ю-б-л-ё-н-н-о-г-о. Скажи кто Джотаро полгода назад, что он душу свою будет готов отдать за жизнь и любовь художника — счёл бы за сумасшедшего, как минимум из-за сомнений в существовании собственной души как таковой; но сейчас касается губами рыжего виска, помнит, что в первые дни путешествия запах отдавал акрилом, а теперь Какёин уже месяц не брал в руки и карандаша и вместо творчества так много сражений ему переносить вряд ли привычно и, должно быть, сложно — он болтает много обо всём, но чувствами своими не делится. В нём ясно читается пацифизм самого нутра, миролюбивость и доброжелательность, и сколько бы он не скрывал свою неприязнь к насилию за равнодушием, руки его часто сильно дрожат и голос сбивается, когда становится совсем плохо, и он прячется в каменных — холодных, но надёжных — объятиях Джотаро, в них же теряясь. Куджо его готов от всего мира укутать, хочется его вообще отстранить от сражений, но Какёин непоколебим в своём стремлении, и стать у него на пути даже во имя его собственного благополучия не имеет права даже Джотаро, к которому его художник прикипел не меньше. Оставалось только помочь, защитить. Любить Нориаки — как дышать им же, как затягивать себе жгут на плече. Их нить меж душами сильнее, чем они сами, плотнее, надёжнее. Стоять вдвоём проще даже против всего мира, с друзьями — тем более. И они всё пройдут, безусловно, пройдут. *** Так смешно, что предсказанный Какёином обнадёживающий конец обернулся кинжалом сквозь тело. Джотаро, застыв над холодной керамической раковиной, опустошённо поднял взгляд на своё отражение. У него в глазах тоска голубая-голубая — такая, как чудилась в глазах Какёина — и океаническое дно. Он один-на-один с разбитым зеркалом. Но-ри-а-ки был прав: Куджо не умер первым, он умер в одно мгновение с ним месяц назад. Нить оборвалась. Сердце забыло, как биться, тело — дышать. И теперь даже над родной Японией ему замкнутое небо Египта.