Синдром Капгра

— Это называется «Синдромом Капгра». Вилка Уилла замирает на полпути ко рту. Он опускает её нетронутой и тяжело сглатывает, смотря на Ганнибала, сидящего по его правую сторону, во главе их небольшого, изящного столика в их крохотном убежище. В Англии, в этот раз, и Уилл уже давно перестал спрашивать «Зачем» или «Куда дальше». Он просто кивает, каждый раз когда видит открытые чемоданы, молча собирается, садится к ожидающему его в машине Ганнибалу и они едут в другое место, в очередной раз за последние восемь месяцев. Ганнибал не смотрит на него. Он теперь в принципе избегает смотреть на него, за исключением моментов крайней необходимости. Он выглядит уставшим: темные круги под глазами, новые морщины вокруг рта, которых не было до падения. Поблекший, белый жгут шрамов, обезображивающий его висок — единственный видимый след травм, который нельзя скрыть за одеждой. Уилл опять сглатывает и говорит: — Я слышал о таком. Потому что и правда слышал, но не может вспомнить, что именно это значит. Ганнибал кивает. Его взгляд не двигается с бокала вина в руке, губы плотно сжаты. — Есть несколько определений, — он продолжает. — И, к сожалению, вопросов гораздо больше, чем ответов в исследовании причин заболевания, из-за большой вариации симптомов и проявлений. Но по сути это форма бреда, при которой больной убежден, что его друзей, членов семьи или любимых заменил самозванец. Самозванец. Горло Уилла перехватывает и его следующий вздох выходит судорожным. Он возвращает взгляд вниз, на свою тарелку, от аппетита резко не остается и следа. — О… — он выдавливает, не способный на большее, и даже это скорее вздох, чем слово: простой выпуск воздуха, который сжимает лёгкие и заставляет их гореть. — По-видимому, мое проявление болезни влияет лишь на зрение, — Ганнибал говорит ему. — Твой голос, запах — знакомы мне. Они порождают те же эмоциональные реакции, что и раньше. — Но ты не можешь на меня смотреть, — Уилл добавляет. Ему становится интересно, способно ли сердце просто разбиться, расколоться, как чертова чашка, и лежать в осколках под босыми ступнями, раня его еще глубже. Он выдыхает снова. Ганнибал качает головой: — Наиболее исчерпывающее объяснение, которое мне удалось найти, утверждало, что лица дорогих нам людей вызывают осознанные и неосознанные реакции. Я узнаю тебя, как Уилла Грэма, я знаю твоё лицо — ты не незнакомец — но неосознанная реакция: выпуск гормонов, которые стимулируют привязанность и любовь… Когда я смотрю на тебя, я не чувствую этого, будто ты для меня чужой. — Я знаю, что ты не пытаешься задеть меня, — говорит Уилл, — но… Ганнибал закрывает глаза и вздыхает. — Мне жаль, Уилл. «Это не твоя вина» ему хочется произнести. Это действительно не его вина — Уилл швырнул их обоих в океан; Уилл разбил их о скалы и заставил глотать соленую воду; Уилл чуть, черт возьми, не убил их. Это из-за него голова Ганнибала приняла удар, из-за него он чуть не умер и больше не узнаёт его лицо. Какая трагичная, злая ирония, что в тот момент, когда Уилл наконец увидел его, и полюбил то, что увидел, он отобрал у Ганнибала этот же дар. Он встает, потому что если останется, то сделает нечто неразумное. Ганнибал все еще не смотрит на него, опускает веки, тем самым сузив обзор, чтобы не взглянуть даже случайно. Сердце Уилла сжимается в груди, а лёгкие болят, но он умудряется выговорить: — Я пойду спать. Ганнибал кивает и Уилл идёт в их спальню — единственную комнату в этом доме, еще одна жестокая насмешка. И опять не по вине Ганнибала — у него не было ни одной причины считать, что они не будут счастливы здесь, взаперти и наедине друг с другом. Он раздевается, оставаясь в одном нижнем белье, и выключает весь свет. Закрывает тяжелые занавески, сохраняя тепло и убеждаясь, что плотная ткань ничего не пропускает: ни блуждающий взгляд, ни луч солнца. Забирается в кровать и прижимает подушку Ганнибала к своей груди, цепляясь за нее, словно ребенок. Он отказывается рыдать, отказывается выпускать слезы, стоящие комом в горле и щиплющие глаза, потому что Ганнибал точно почувствует запах, и Уилл не хочет добавлять ему причин для страданий. Не теперь: он принес в жертву свое возмездие и желание умереть, как плату за их жизни. Они выжили. Они живы. Но они не живут. Не процветают. Он лежит в тишине, не в силах уснуть или пошевелиться, и слушает, как Ганнибал начинает убирать со стола, как он моет посуду и запирает входную дверь; слышит, как он поднимается, ступая по скрипучим узким ступеням, и входит в спальню. Ганнибал вздыхает, и он закрывает глаза, потому что этот вздох звучит так знакомо, теперь, когда они оказались в темноте. Уилл отпускает подушку, немного успокоенный знанием, что хотя бы его запах все еще знаком и желанен. Ганнибал сбрасывает одежду и подходит к кровати, поступаясь своей вечерней рутиной, чтобы крепко и тепло обернуть руки вокруг спины Уилла. Уилл ежится, кусая нижнюю губу, поворачивается, когда Ганнибал прижимается ближе, и позволяет ему взять свое лицо в руки и яростно поцеловать. Он переворачивается на спину, в то время как одна из рук Ганнибала гладит низ его живота, находит улыбку на коже и резинку нижнего белья. Ганнибал рычит, зарывает свой нос в его шее и вдыхает: глубоко, голодно и с нуждой, и Уилл приподнимает свои бедра, позволяя ему стянуть белье вниз, дрожит, когда пальцы Ганнибала тут же ныряют между его ног, потирая тугое, сухое отверстие. Ганнибал отвечает ему урчанием и дрожью в напряженных плечах и спине. — Я люблю тебя, Уилл, — он выдыхает, и противная теснота в горле Уилла сжимает свои кольца сильнее, душа его как змея. Он пропускает волосы Ганнибала сквозь пальцы и целует его в ответ. — Я тоже тебя люблю, — он отвечает хрипло, но не может сказать ничего больше. Он касается уголков улыбки Ганнибала, поднимает голову, чтобы украсть еще один поцелуй, и тянется вниз, сжимая чужой твердеющий член. Ганнибал рычит ему в рот, давит на грудь всем весом и стягивает его белье, освобождая ноги и позволяя им раздвинуться. Уилл целует его, широко обхватывая руками лицо, запоминая, как челюсть Ганнибала напрягается и горло двигается, когда он целует Уилла в ответ. Опускаясь между его бёдер, Ганнибал раздвигает их шире и наклоняется вниз, чтобы уткнуться носом в шею, делая ещё один жадный вдох: губы широко раскрыты и зубы касаются горла, в то время как его член вытаскивают из белья. Уилл дрожит, крепко цепляясь за загривок и плечи Ганнибала, когда чужие пальцы снова нежно гладят кольцо мышц. Слишком сухое, но достаточно расслабленное, чтобы пропустить кончик одного пальца внутрь. Уиллу очень не хочется ничего произносить, но он сжимает зубы, целует тёплый изгиб уха Ганнибала и шепчет: — Закрой глаза. Я достану смазку. Ганнибал кивает, ответный перекат его плеч — единственное проявление внутренней борьбы, и Уилл приподнимается и тянется включить прикроватную лампу. Это слабая лампочка, чьей силы едва хватает чтобы осветить край кровати, но этого достаточно для того чтобы порыться в верхнем ящике и достать оттуда флакон. Он делает паузу и смотрит на Ганнибала, видит, что тот послушно не открывает глаз, его челюсть и шея напряжены в борьбе с желанием их открыть. Уилл убил бы сотню человек, всех людей в мире, если бы это помогло Ганнибалу увидеть его. В первый раз, когда тот открыл глаза, Уилл перевязывал его пулевое ранение, он отпрянул от него будто обожженный одними касаниями. Уилл мог бы прожить еще сотни лет и все еще чувствовать обиду, которая расцвела внутри него, когда он увидел, как глаза Ганнибала потемнели, засверкали злые и холодные, смотря на него так, будто бы Уилл был незнакомцем. Он сглатывает, когда неожиданно смотреть становится слишком больно, и выключает свет; слышит, как Ганнибал делает вздох облегчения, который больше ощущается как копье сквозь сердце, чем нежный выдох около шеи. Он хватает Ганнибала за затылок, целуя его снова, отдаёт ему флакон и слушает, как он открывается с коротким щелк, дрожит, в то время как Ганнибал смазывает свои пальцы и возвращает руки на его ягодицы. Уилл никогда не видел, чтобы Ганнибал колебался. «Нерешительность подразумевает сомнения», именно это он сказал много лет назад, ещё до того, как Уилл получил свою улыбку, а Ганнибал улетел в Италию. Он не сомневается: годы медицинской подготовки и, Уилл уверен, множество практических экспериментов научили его, как правильно трогать человека, как правильно войти, раскрыть Уилла и пропитать его потом и удовольствием. Но он движется медленно, будто хочет попробовать на вкус и просмаковать каждую податливую клетку в его теле, хочет вывести узоры в воздухе из его вздохов, хочет настроить дрожь его бёдер и напряженные вздрагивания живота в ритм мелодии, которую слышит только он. Ганнибал толкается в Уилла двумя смазанными пальцами, загибая их вверх сразу после кольца сжатых мышц, и Уилл стонет из-за растяжения, закидывая голову назад и моргая в темноту. Он никогда не был особенно громким в постели — сначала, потому что у него никогда не было отдельного места, и он не хотел быть грубым. Затем, когда место появилось, нужно было думать о собаках, которые сразу нервничали из-за шума. После этого, по правде говоря, у него не было особого интереса в поиске еще одного человека, для которого можно было бы шуметь, а затем, с Молли, нужно было помнить о ребенке. Но Ганнибал, лишенный одного из чувств, заслуживал стимуляции всех остальных, если Уиллу было это под силу. Он самый изголодавшийся по контакту человек из всех, кого Уилл знает, и было бы глупостью не заметить, как он цеплялся за него на обрыве, как каждая мышца в его теле была такой слабой и податливой, что столкнуть их оттуда было проще, чем провалиться в сон. Свободная рука Ганнибала держит его за шею, держа палец на громыхающем пульсе, и Уилл поднимает свою голову в послушании, находит рот Ганнибала и целует его яростно, цепляясь за волосы, шею и плечи. — Пожалуйста, — он шепчет, когда их губы разъединяются и Ганнибал рычит в ответ, вытаскивает пальцы и смазывает его вход. Он склоняется вперёд, его колени поднимают бедра Уилла вверх, раздвигая их ещё шире, и тот приподнимает их в готовности и вздыхает, когда Ганнибал крепко хватает его и наклоняет под лучшим углом. Он не пытается разорвать поцелуй, Уилл и не хочет, чтобы тот останавливался, ему нравится глотать чужие вздохи, когда они объединяются, когда Ганнибал входит так глубоко в Уилла, что они наконец, наконец одно целое. Руки Ганнибала сжимаются, и на секунду все замирает, прежде чем он толкается в Уилла с рыком, кусая его за нижнюю губу. Уилл стонет, поддаваясь ему, как и всегда: его прикосновение, его нож, его член — Уилл принимает все. Он дрожит, пока Ганнибал толкается в него, его плечи напряжены и спина изогнулась дугой, пятки зарываются в матрас, в тот момент, когда Ганнибал погружается в него полностью, в один плавный толчок. Сначала Уилл чувствует жжение в груди, беспомощный трепет сердца, который заставляет лёгкие сжиматься и замирать, пытаясь удержать его на месте. Он чувствует себя тесно в своём теле: его напряжённые бедра, слабое горло — такое хрупкое, что хватка Ганнибала могла бы сломать его, рот — тонкий и белый как фарфор, пока Ганнибал целует его, руки — не сильнее дуновений воздуха, когда он царапает ногтями плечи Ганнибала, поощряя. Ганнибал вздрагивает над ним, сталь там, где Уилл пепел, камень, где Уилл вода. Он проводит руками по его бокам, крепко хватаясь за сжимающуюся диафрагму, и снова движется вперёд, выпрямляя ноги и позволяя изогнуться, в поисках глубины, согнуть тело под углом, который позволяет Ганнибалу войти в него так глубоко, как возможно. Уилл поднимает ноги, зацепляет их высоко на чужой спине, и мычит, когда сильные руки скользят чтобы схватить его за поясницу. И он чувствует его рядом: мокрые от пота волосы на груди трутся о тёплую кожу, живот прижат к члену Уилла, губы до сих пор, всегда, на его губах. Ганнибал накрывает его как волна, огненно горячая и бушующая, он мокрый от пота, и Уилл выпускает ещё один беспомощный звук, когда Ганнибал ускоряет ритм, толчки такие сильные, что он чувствует их у себя в горле. Ганнибал замирает над ним, кусает за шею и тяжело выдыхает. — Уилл, — он шепчет, как предупреждение. — Нет, — Уилл шепчет в ответ, яростно тряся головой. — Нет, нет, не останавливайся. Не смей. Это единственный момент, когда он может свободно к нему прикоснуться: в темноте, где Ганнибал не может его увидеть. Когда они пересекаются при свете дня, Уилл должен быть осторожен. Должен говорить ему «Закрой глаза» и ждать, прежде чем подойти, должен быть громким и шумным: предупреждать о своём присутствии. Ему не нужно делать это сейчас. Слезы, упрямо сдерживаемые раньше, грозятся разлиться снова, и он крепко сжимает глаза, пытаясь их удержать. Его голова гудит от усилия. Ганнибал вздыхает, и этот звук такой несчастный, томящийся от любви. Он утыкается носом в шею Уилла и выходит, ложась всем телом сверху, и выгибает спину так, чтобы его смазанный член, мог тереться о чужой живот, давая ему жалкое облегчение, которого не хватит, чтобы кончить. — Прости, — Уилл вдыхает, дергая его за волосы. — Если бы я не… Если бы он не столкнул их с обрыва и не сражался так упорно против влияния Ганнибала все это время. Если бы он не отверг его и не позволил ему попасть в тюрьму. Если бы он не, если бы он, если бы… Ганнибал целует его, заглушая все сожаления. Он тёплый, и мокрый, и такой твёрдый, пачкающий его напряжённый живот. Уилл поднимает бедра, сильно толкаясь вверх, цепляется за него каждой конечностью, каждой мышцей в теле. Как только Ганнибал успокаивается, он прижимает свои ладони к бедрам Уилла, приподнимает его и снова толкается внутрь. Крик Уилла — рваный и грубый, будто он проглотил морскую воду, перемешанную с битым стеклом, и эта смесь пытается остановить его сердце, украсть и обмотать железной проволокой его лёгкие, но не может. Никакие ракушки или осколки не могут унять это несчастное, отчаянное чувство в его груди. Он зарывает лицо в шее Ганнибала и закрывает глаза, вонзает пятки ему в спину, пока тот замедляет движения и выстанывает другой слабый звук предупреждения. Уилл кивает, ведёт ногтями вниз, притягивая глубже. — Я тебя люблю, — он шепчет опять, и Ганнибал замирает, делает дрожащий выдох в его волосы и кончает внутрь с ещё одним мягким звуком. Уилл чувствует, как его член пульсирует, расслабляясь, выпуская часть влаги. Он выходит из него, и Уилл чувствует себя так, будто его обескровили: слабым и дрожащим. Ганнибал молча замирает на секунду, и затем выдавливает вздох из Уилла, перегибаясь через него, чтобы включить прикроватную лампу. Ресницы Уилла дрожат от резкого света, и он поднимает глаза, встречая его взгляд. Тот не отрывает от него глаз. Смотрит и смотрит. — Что-нибудь? — Уилл шепчет. Ганнибал сжимает челюсть и отворачивает голову. Говорит, тихим шёпотом так же нежно и уязвимо, как Уилл себя чувствует: «Я всегда буду тебя любить, Уилл». И его глаза закрыты, когда он издаёт побежденный звук. Уилл больше не может и не собирается пытаться, он выключает лампу и Ганнибал оседает рядом с ним. Он целует его в яремную вену, вдыхает запах, и Уилл ненавидит звук, который тот издаёт: облегчённый, отчаянный и виноватый, будто бы молящий о прощении. Будто бы он только что согревал чужую кровать, наполнял чужое тело; изменник муж, вернувшийся домой к любящей жене. Уилл сглатывает и выворачивается из-под Ганнибала. Его собственное возбуждение исчезло под пустым взглядом глаз, смотрящих так, будто они никогда не были знакомы, и он ежится и надевает одеяло на голову, заворачиваясь в него. Он слушает, как Ганнибал ложится сзади, как он дышит. И слышит что-то сломанное и неустойчивое в его выдохе, хочет утешить, но знает, что не сможет. — Уилл, — Ганнибал говорит, — мне жаль. Уилл пытается вспомнить последний раз, когда Ганнибал извинялся за что-либо. Чувствовал себя виноватым. Он не может. Каким-то образом это делает все хуже. Он закрывает глаза и вжимает лицо в подушку, она принадлежит Ганнибалу, они поменялись местами на кровати, но он не будет двигаться теперь. Он кусает нижнюю губу и пытается игнорировать ломоту в мышцах, когда они растягиваются и расслабляются. Он не спит, но уверен, что Ганнибал тоже. Они теперь существуют вот так: два статичных существа, чья судьба никогда не пересекаться: Бог и Адам, или даже Пирам и Фисба, те древние возлюбленные, которые могли общаться лишь через щель в стене и встретившие свой трагичный конец. Наконец, тьма поглотила их, пытаясь успокоить, и когда наступает рассвет, Уилл встаёт первым. И только после того как он безопасно скрывается в ванной, Ганнибал открывает глаза и уходит на кухню готовить завтрак. После душа Уилл сидит в столовой, ожидая, пока Ганнибал закончит сервировать завтрак. Когда он заносит тарелки, то умышленно отводит глаза, и Уиллу плохо, так ужасно плохо, пока Ганнибал выкладывает на стол скромное подношение из яиц, бекона и жареного картофеля. Едва ли обычная для него пища, и сервировка гораздо более близка к обыденности, чем он сам. Уиллу хочется быть голодным. Ему хочется поесть. Но он вспоминает все обеды, которые они разделили до этого: глаза не отрываются друг от друга, а воздух наполнен личными шутками, игривыми метафорами и обещаниями, и его желудок сжимается, а от аппетита не остаётся и следа. Он вздыхает, трёт ладонями лицо, зарываясь ими в волосы. — Этот Капгр, — он начинает и Ганнибал кивает. — Есть ли лекарство? — Терапия, кажется, единственный выход, — Ганнибал отвечает. — Но я не думаю, что мне нужно объяснять, почему это невозможно, для людей вроде нас. Уилл кивает. Рецепты, доктора, роющиеся у них в головах, публичность. Слишком большой риск. И терапия все равно не сработает ни на одном из них. — Возможно, мне стоит уйти. Периферийным зрением он видит, как Ганнибал замирает и напрягается всем телом. Он облизывает губы: — Ты не можешь даже взглянуть на меня. Челюсть Ганнибала напрягается, выступая в углу. — Если ты не можешь смотреть на меня, если ты не можешь увидеть меня, то… «То в чем смысл?» он хочет спросить. Какая теперь разница, после всех убийств и насилия, всех секретов и лжи. Какая теперь разница, в конце концов, если Ганнибал не может даже взглянуть на него. Ганнибал тяжело выдыхает. — Нет, — он отвечает. Уилл смотрит на него. — Я размышлял на эту тему достаточно долго, и мой ответ — нет. Его глаза поднимаются, и Уилл опять думает о том, что они поменялись местами в постели прошлой ночью — поменялись ролями. Теперь Ганнибал не может поддержать зрительный контакт, а Уилл переполнен тоской, стремлением и желанием дотянуться, коснуться его лица и прошептать «Посмотри на меня, увидь меня, я тебя умоляю» — Я буду вынужден выследить тебя, во время твоего отсутствия. И если ты застигнешь меня врасплох… Уилл не хочет слышать конец этого предложения. Правда. А Ганнибал не хочет его заканчивать. Ему и не нужно. — Я не знаю, что делать, — он признается. — Ты не оставишь меня и я не хочу уходить сам. И добавляет, прежде чем Ганнибал успевает ответить: — Но и остаться я не могу. Я не могу так жить. Глаза Ганнибала блестят, почти чёрные под опущенными ресницами. Он сглатывает, вытягивает руку и Уилл берет её в свою, крепко сжимая. — Лишь моё зрение решило так жестоко меня провести, — он произносит тихо. Уилл медленно кивает. Он выдыхает и не озвучивает альтернативу: Ганнибал всегда может убить его, раз и навсегда. Уилл не предлагает этого, но спрашивает: — Ты сможешь хотя бы переварить меня? Пальцы Ганнибала сжимаются, рот падает вниз в суровой гримасе, и он смотрит на кофейную кружку. Вот и ответ на его вопрос, и он ему не нравится. Он теперь не достоин стать даже трапезой, потому что он не Уилл — он едва ли имаго Уилла, отпечаток любимого монстра в голове Ганнибала. Как они смогли пройти через все это и так упорно сражаться лишь для того, чтобы вернуться к тому с чего они, блять, начали. Он встаёт, оставляя еду не тронутой, хотя ему неприятно отказывать Ганнибалу в удовольствии от знания, что он накормил его. — Я пойду в магазин, — он говорит и снова проводит рукой по волосам. Уилл не хочет расставаться, но это все что он может предложить. Ганнибал кивает, и Уилл отворачивается, чтобы уйти. Он чувствует взгляд, пронзающий ему спину. — Уилл, — он зовет, и тот поворачивается. В ту секунду, когда их взгляды встречаются, он видит ещё один отблеск, бессильный и злой, окрашенный красным, будто зрачки Ганнибала запятнала кровь. Его ноздри раздуваются, а пальцы сжимаются. Уилл единственный, кто может оскорбить его одним фактом своего существования, наглостью выглядеть, как мужчина, которого он так любит. Ганнибал поджимает губы и произносит: — Дай мне знать, когда соберёшься ехать домой. Уилл кивает. Он не знает каких слов ждал от Ганнибала. Он жалеет, что тот вообще решил что-то сказать. Возможно, шопинг для снятия стресса действительно работает, потому что Уилл покупает слишком много. Его сумки зажаты в пальцах, переброшены через плечи: он один из тех людей, которые предпочитают делать все дела за один раз. Уилл матерится, когда находит свои ключи, и они выпадают из рук. — Ганнибал! — он зовет. И не получает ответа, не слышит ни звука. Он вздыхает, и ставит часть сумок на землю, поднимая ключи и входя в дом. — Ганнибал? Опять без ответа. У Уилла холодеет в груди, но он заставляет себя не паниковать. Ганнибал не смог бы уйти далеко, у них только одна машина и он точно не тот человек, который бы заказал такси. Он мог пойти пешком, или, может быть, он просто уснул, отдыхая после их бессонной ночи. Уилл идёт на кухню, хмурится, когда видит, что свет все еще горит. На плите стоит сковорода, смазанная толстым слоем холодного жира, оставшегося после бекона. Ганнибал бы никогда не оставил грязную посуду просто так. Паника поднимается снова, и он бросает покупки и идёт на поиски. — Ганнибал! — он зовет, и думает, звучит ли он так же грустно, испуганно и лихорадочно, как чувствовал себя, тогда, в катакомбах Италии. Думает о том слышит ли его Ганнибал, наслаждаясь звуком его голоса, до того как вид неизбежно разобьёт иллюзию. Тарелки лежат на тех же местах. Блюдо Уилла все еще там, застывшее и холодное, как и полупустая кружка Ганнибала, и стулья, отодвинутые от стола. — Ганнибал! И теперь у него почти истерика, его сердце колотится, пока он идёт по следу из включённых ламп и поднимается наверх, в спальню. В простынях нет никакого предательского холмика, который бы указал на спящего мужчину. Но нет также и открытых чемоданов или пропавшей одежды. Он трёт рукой челюсть и проглатывает приступ паники — Ганнибал запретил ему уходить, но сам не делал никаких обещаний, и Уилл не имеет ни малейшего представления, где они хранят документы и деньги, потому что переезды из убежищ всегда были работой Ганнибала. Дверь в ванную закрыта, но там горит свет и слышен шум кондиционера. Он подходит к двери и стучит. — Ганнибал? Через секунду пугающей тишины Уилл чувствует запах крови. — Ганнибал! — Да, Уилл, — он наконец отвечает. Он звучит… не так. Высоко. Так же как звучал, когда они не слезали с обезболивающих и едва могли стоять. — Я здесь. Дверь не заперта. Уилл не знает, что он сейчас увидит. Ему нужно увидеть. Он открывает действительно не запертую дверь настежь. Первое, что бросается в глаза это кровь: он видит, как она собирается в лужи из струек, стекающих с краёв раковины. Видит иглу, без колпачка и с каплей морфия на кончике. Видит саму раковину наполненную красной водой. Видит что-то подозрительно напоминающее ложку для дыни, но меньше и с зазубренными краями. Видит… Видит Ганнибала, сидящего на закрытом унитазе. У него кровь на руках. У него кровь на лице. Он поднимает голову и Уилл прижимает кулак ко рту, заглушая им раненый, животный звук. Одного из глаз нет на месте. Другой поблек, и на нем есть отметка надреза в уголке, где, как он предполагает, Ганнибал засунул что-то, чтобы убить нерв. Его лоб и глазницы потяжелели от синяков, и кровь, как вуаль безутешной вдовы, покрывает лицо. Одна её капля стекает из его носа, пока Уилл смотрит. — Боже мой, — он выдыхает. Ганнибал наклоняет голову и изгибает губы в улыбке. Его рука крепко держит лезвие, и в его ладони Уилл видит белый бок глаза, покрытого капиллярами и с нервами, свисающими, как водоросль на корме корабля. Он подлетает к нему, падает коленями на залитый кровью пол и крепко сжимает руку Ганнибала, накрывая пальцами глаз, будто бы, если он будет держать достаточно аккуратно, они смогут вставить его обратно. — Что… Ганнибал, что ты, блять, натворил? — он шепчет, и берет в ладони его лицо, смотря в оставшийся зрачок, едва окрашенный теперь своей изначальной смесью коричневого с красным и золотым. Зияющая дыра на месте другого глаза так опухла и заплыла синяком, что Уилл едва может ее увидеть, оттуда сочится кровь. Ганнибал улыбается, и ему должно быть ужасно больно, но эта улыбка, боже, эта улыбка. Она такая же как раньше. Он не улыбался так с самого дня их падения. — Всё в порядке, любимый, — он говорит тихо и тянется к его лицу. И даже вслепую находит его, глаза Уилла жгут переполняющие их слезы. Серый глаз смотрит на него, и Ганнибал издает довольный, мелодичный звук: — Теперь я тебя вижу. Уилл не знает, как назвать звук, который он издаёт. Не знает, как назвать эту эмоцию. Шок, глубокая боль — истеричная, воющая, что Ганнибал, блять, натворил? Он тянется дрожащий рукой, и приподнимает опухшее веко, чтобы открыть пустую глазницу. Вытекает еще больше крови, но это одна медленная, густая капля. Он не может не заметить, что Ганнибал отлично постарался — нет никаких внешних разрывов, ненужных повреждений. — Почему? — он выдыхает. Содрогается, — Боже, зачем? Ганнибал улыбается ему, тёплой и полной обожания улыбкой. Он гладит пальцами его влажные щеки, смешивая кровь и соленую воду. «Поэтично», думает Уилл, даже когда всхлипывает и опускает голову, опять сжимает руку Ганнибала, держащую глаз и целует залитые кровью костяшки. — Уилл, — Ганнибал мурлычет, и приподнимает его лицо, стирает слезы, и дарит ему ещё одну нежную улыбку. Он наклоняется и Уилл тянется ему на встречу, пробуя на вкус кровь, покрывающую его губы, сладкую от морфия. Ганнибал вздыхает, и он звучит так счастливо, как самый радостный мужчина на всей земле. — Не плачь, моя любовь. Я теперь тебя вижу. В ответ, Уилл может только всхлипнуть. — Тебе не нужно было это делать, — он говорит. Ганнибал смеётся и обхватывает второй рукой его так, чтобы глаз был зажат между их ладонями. Он сжимает их в кулак и Уилл скулит, когда чувствует, как деликатный орган сплющивается между его пальцами — теперь нет пути назад. — Нет причин скорбеть, — Ганнибал говорит ему. Уилл вздрагивает. Его голос снова звучит как когда-то давно. — Я совершил полностью осознанный поступок — теперь я могу смотреть на тебя, и помнить тебя, и любить тебя свободно. Уилл сглатывает. В комнате слишком мало воздуха, все слишком кроваво, слишком саднит. Он поднимает глаза, касаясь запекшейся крови в уголке глаза, который Ганнибал решил оставить. — Ты действительно меня видишь? — он шепчет. Уилл смотрит, как тусклый зрачок озирает его сверху вниз. — Тень, — Ганнибал отвечает с кивком. — Силуэт, который легко заполнить тобой настоящим. Он улыбается: — Что-то, на что моя осознанная и неосознанная сторона сознания может смотреть и любить. Уилл отнимает руки от его ладоней, морщась от вида бледно-розовой массы прилипшей к коже.  — Ты должен простить меня, — Ганнибал добавляет. — Я бы сохранил его, чтобы приготовить для тебя, но он был слишком повреждён и я бы никогда не подал тебе плохое мясо. Уилл хочет засмеяться. Он хочет заплакать. Он хочет вырвать свой собственный глаз и отдать его — он бы так и сделал, если бы считал, что это поможет. Он хочет разделить все свои органы и кости, чтобы воссоздать каждую часть себя в теле Ганнибала, под его кожей. Он не делает ничего из этого. Просто нежно гладит щеку Ганнибала рукой, поднимается с колен, и целует шрам на виске, который так сильно его искорежил. Целует опухший лоб, сдерживающий гений, который всегда так его завораживал. Аккуратно целует его припухшую бровь над пустой глазницей и переносицу, мокрую от пота и крови. Целует его губы, и дрожит, когда Ганнибал ему отвечает, не моргая, широко раскрыв глаз. Уилл отрывается с оборванным вздохом, его зрение мутное от непролитых слез. — Я так тебя люблю, — он шепчет, и улыбка Ганнибала ослепительна — он поддал топлива своему сиянию, своей трансформации. Они опять меняют путь, развиваются, приспосабливаются, как и всегда. Уилл сглатывает и встаёт. — Я пойду принесу лёд для синяка и вещи для уборки, — он кивает. — Подождешь меня здесь? — Конечно, Уилл, — Ганнибал отвечает. Уилл не бежит из ванной, потому что это бы подразумевало, будто он хочет убежать от того, что там находится, но он движется удивительно поспешно, доставая аптечку из шкафа в коридоре, которая заполнена гораздо лучше, чем та в их ванной. Он набирает тёплую, чистую воду, хватает полотенца и антибактериальное мыло, и спешит обратно наверх, чтобы найти Ганнибала в той же позе, в которой он его оставил: сидящим на закрытой крышке унитаза, беспечно стучащим кровавым пальцами по колену. Ганнибал поднимает голову и глубоко вдыхает. Широко улыбается, и Уилл тормозит на секунду, чтобы вспомнить как это приятно, когда он так ему улыбается. Это было настолько давно, что ему почти больно от его собственного голода, который ищет не физической близости, но той интимности, которую они делили раньше. Ту версию Ганнибала, которая не отшатывается и не морщится от взгляда на него, которая целует его не только в темноте. Он медленно входит в ванную и опускается на колени с благоговением молящегося, представшего перед алтарем, и забирает скальпель из рук Ганнибала, оставляя его на краю раковины, чтобы вымыть позже. Он берет ткань, мочит её в свежей воде и начинает нежно очищать его лицо. Ему привычно заботится о нем, слышать спешные инструкции, сказанные в секунды редкой ясности между минутами забытья. — Когда ты принял морфий? — он спрашивает. — Сколько сейчас времени? Уилл фыркает и проверяет часы. — Десять тридцать. — Полчаса, — Ганнибал отвечает с кивком. Уилл сжимает губы вместе и сглатывает. — Тупой ты сукин сын, — он бормочет. Ганнибал смеётся, и на секунду, Уилл замирает и пытается вспомнить, как дышать. Он не слышал этот звук так давно: смех Ганнибала глубокий, будто кто-то втаскивает его из глубины груди, таща за крюк. — У меня все было полностью под контролем, — он отвечает. Уилл не сомневается, что верит ему. Он даже не сомневается, что это правда. — В любом случае, — он отвечает, и садится на пятки, вытирая чистые руки Ганнибала насухо. Ганнибал смеётся и отрывает его от промывания ткани, наклоняясь и поднимая его подбородок. Он тянет лицо Уилла вверх, а сам склоняется вниз, целуя его страстно — и этот затяжной поцелуй, крадёт воздух из горящих лёгких Уилла, заставляя его сердце биться сильнее и живот напрягаться, его пальцы сжимаются вокруг влажной, розовой тряпки все еще зажатой в руке. Он дрожит, раскрывает губы для Ганнибала, пробуя кофе и кровь, и стонет слабо, когда другая рука закрывается в его волосы, крепко сжимая их в кулак на затылке. Поцелуй заканчивается и Уилл сглатывает и нежно кладёт руку на опухшую щеку Ганнибала. — Спасибо за то, что сделал это для меня, — он шепчет, потому что понимает: это был подарок, такой же кровавый и жестокий, как и все другие. — Ты был не обязан. Ты знаешь, что я бы никогда не попросил тебя о таком. — Я знаю, — Ганнибал отвечает с тёплой улыбкой, — и это одна из многих-многих причин, по которым я тебя люблю. Глаза Уилла вновь затуманились слезами, он наклоняется и прижимает губы к челюсти и Ганнибала, целует её целомудренно и нежно, и затем отодвигается, когда тот отпускает его, мочит ткань и опять встаёт на колени, чтобы вымыть ему лицо. Уилл очень осторожен, но тщателен: он игнорирует дрожь Ганнибала и его заломанные пальцы и вновь проводит по нежной области. Когда все наконец чисто, Уилл не уверен как остановить кровь из открытой глазницы, поэтому он просто берет плотный комок марли и приматывает его сверху. Другой маленький шрам уже запекся, поэтому он протирает его и лепит на него пластырь, целуя шрам на виске Ганнибала, когда заканчивает. Он встаёт, берет руку Ганнибала, помогая ему встать на ноги. — Осторожно, — он бормочет, неуверенный, как далеко тот может видеть. Путь из ванной до кровати приносит неожиданное, головокружительное предчувствие. Прошло много времени с тех пор, когда Ганнибал был хоть в чем-то от него зависим, и хотя его зрение не исчезло совсем, есть много вещей, которые он не сможет делать в процессе лечения и адаптации, обучения сложностям навигации в мире при неполной зрячести. Он укладывает Ганнибала на кровать и укрывает одеялом, его накрывает ещё одна волна восторга, когда он понимает, что ему больше не нужно выключать свет — он может просто прилечь рядом и поцеловать его. И он наслаждается тем, как Ганнибал улыбается и выгибается, прижимаясь ближе. — Я должен прибраться, и разложить продукты, — Уилл говорит, потому что знает, что тому не понравится, если вся еда испортится и кухня останется неприбранной. Теперь была очередь Уилла держать поводья и следить за домом. И он обнаруживает, что ждет этого с большим нетерпением, чем мог подумать. Ганнибал улыбается и кивает, отпуская его. — Я буду здесь, — он отвечает и Уилл улыбается так широко, что у него болят щеки, потому что, ну конечно, он будет здесь. Именно здесь, где Уилл может его видеть, и трогать и любить так, как всегда хотел. В этот раз, когда слезы падают, это слезы счастья, и когда он целует его снова, и снова, Ганнибал крадёт одну каплю с его щеки, и Уилл думает, что, наверное, тот чувствует разницу. Он видит его улыбку, тёплую, широкую и такую во всех отношениях довольную, и знает, что — чувствует.