Делая шаги

Цзян Чэн сидел на краю причала, слабо освещенном небольшим фонариком на столбе, и Вэй Усянь не знал, услышали ли его приближение. Хотелось, чтобы не услышали, но, если рассуждать здраво — настолько ему никогда не везло. Значит, придется оправдываться. Вновь слушать брань, видеть перекошенное злобой лицо, чувствовать заполошный стук своего нового сердца. Слушать и понимать, что, несмотря на новое тело, боль так и осталась старой. Старой, знакомой от первой до последней ноты. … Честно говоря, не собирался он ни шляться по Юньмэну, ни нарушать ничей покой. Сам знал: это место не его дом. Больше не его. Он утратил право называть Пристань Лотоса домом очень давно. Еще даже до того, как умер. Его появлению не обрадовались, но, так как Вэй Усянь приехал в составе делегации от Гусу как спутник Ханьгуан-цзюня на тропе совершенствования, серьезных причин для отказа в посещении не нашли. Только озвучили лично для него два правила и настоятельно посоветовали их не нарушать: — не бродить после отбоя по территории чужого (уже чужого) ордена; — не попадаться на глаза главе Цзян вне пиршественного зала. Правила были простые, так что Вэй Усянь недалече чем пару часов назад сам со всем согласился. К тому же хотелось подольше пожить в новом теле — в идеале до старости. И всего-то надо было не провоцировать старых знакомых. Беда в том, что несмотря на все заверения и собственные клятвы, Вэй Усянь не смог удержаться и эти правила не нарушить. Вышел пару часов назад из их с Лань Чжанем комнаты по делам (вина было больно много) и обратно не вернулся. Ноги сами понесли к знакомым, пускай уже наверняка перестроенным после разрушения местам, и остановить себя он не смог. Хотелось посмотреть, как изменилась Пристань с тех времен. Что появилось? Что исчезло? Неслышно скользя в тенях, он перемещался по территории ордена, осматриваясь. Перестроено оказалось многое, при этом оставшись почти таким же, что позволяло избегать патрулей, опираясь на воспоминания. И идти, идти, идти. Идти и тихо ликовать в глубине души. Юньмэн Цзян жив. Развивается, разрастается, восстанавливает былое величие. Все хорошо. А без Вэй Усяня даже лучше. После установления не особо приятной, но вполне закономерной правды, по-хорошему ему стоило вернуться в отведенное для Гусу крыло и прокрасться обратно в их с Ванцзи комнату. Выдержать осуждающий взгляд, объясниться, оказаться поцелованным и уложенным в постель… Но нет, Вэй Усянь не был бы собой, если бы не решил поискать неприятностей. Точнее, сходить напоследок на старую пристань, с которой он в детстве любил нырять за лотосами. Ведь в самом деле: что может случиться, если прийти туда ночью? Разверзнутся небеса? Вырвутся псы с местной псарни? Или он нос к носу столкнется с Цзян Чэном? Ночью, после тяжелого дня переговоров… Угу, угу, главе Цзян делать больше нечего, как на старой пристани поджидать загулявших гостей? Десять минут назад Вэй Усянь от души смеялся над последним предположением, а сейчас стоял за спиной сидящего на краю причала Цзян Чэна и боялся сделать лишний вздох. Услышали ли его? Проверять не хотелось. Только вот и отступать, и оставаться было в равной степени небезопасно. Пока он мялся, не зная, как поступить, все решили за него: — Стоять, Вэй Усянь! — Стою. — Тебе, кажется, было велено после отбоя не болтаться по территории Юньмэн Цзян. — Эм, ну… Да, — Вэй Усянь неуклюже попробовал рассмеяться. Не вышло. Нет, хихиканье выдавить удалось, но оно прозвучало столь жалко и неуместно, что он оборвал сам себя. — Вот только ты не был бы собой, если бы хоть к чему-то начал прислушиваться, — рыкнул Цзян Чэн. Он так и продолжал сидеть к Вэй Усяню спиной. Вероятно, считал, что если будет только слышать, но не видеть, разозлится меньше. Вэй Усянь на это бы не ставил. Цзян Чэна раздражал сам факт его существования: видно его или нет, гнева это не умалит. — Ну прости, — произнес Вэй Усянь через пару минут напряженного молчания, нарушаемого лишь плеском воды о сваи и легкими потрескиваниями Цзыдяня, чувствующего настрой своего хозяина. — Просто стало любопытно, что изменилось с… Моего последнего посещения, — он чуть запнулся, едва не сказав «того раза». За это упоминание его наверняка бы приласкали кнутом. — Но ты не волнуйся, я тихонько, тише мыши. Никто не заметил. — Придется взыскать. Люди настолько разленились, что даже караульные относятся к своим обязанностям абы как. Шныряют тут всякие по территории ордена, вынюхивают наши тайны. Ты сказал: никто не заметил. Значит, сговор с целью передачи сведений другому ордену. А за сговор с лазутчиком полагается казнь. — Брось, А-Ч… — Цзыдянь затрещал громче, и Вэй Усянь мигом поправился: — Глава Цзян. Люди уж точно не при чем. Они меня не любят и терпят только потому, что я с Гусу прибыл. Мне на приеме даже супа в миску не долили. С чего бы им… — Заткнись, Вэй Усянь, — оборвал его Цзян Чэн. — Мне вид… — А вот и нет, — тотчас перебил его Вэй Усянь. Внутри отчего-то зародилась неуместная радость — словно он вернулся в детство, и они с Цзян Чэном просто переругиваются. Сейчас вскочат, вцепятся друг в дружку, чтобы как следует отмутузить соперника, но зазвенит колокольчиком голосок сестры за спиной, и они прекратят драку. Только не при ней. Жаль, что если они сцепятся сейчас, такого уже не произойдет. Больше никогда (и это полностью его вина). — Глава Цзян не доверяет своим людям зря. Очень и очень зря. Патрули в Пристани Лотоса регулярные, каждые три минуты обход. Мышь не проскочит, лазутчик — тем более. Мне удалось, потому что ранее я состоял в ордене, и нынешний глава не полностью перестроил его территорию и… Цзыдянь со свистом рассек воздух. Вэй Усянь, судорожно сглотнув, замолчал. — О, так значит, это моя вина, верно? — обманчиво мягко поинтересовался Цзян Чэн. Вэй Усянь выдохнул через нос. Брат не сменил позы, даже на ноги не поднялся, но выпустил Цзыдянь из кольца, и Вэй Усянь не сомневался, что его пустят в ход. — Что ж, раз виноват я, то мне и исправлять свои ошибки, не находишь? — произнес Цзян Чэн, легонько поигрывая оружием. — Эм… Глава Цзян, я в составе делегации дружественного ордена. Отправился в уборную, заблудился, вышел сюда, а тут вы, — пошел Вэй Усянь на попятную. Убить его Цзян Чэн не убьет. Портить отношения с Ланями, в частности с Лань Ванцзи, он не станет. Не сейчас, когда только-только вскрылись старые тайны, ордена пересмотрели отношения между собой, подвиги, героев со злодеями и заново начинают взаимодействовать друг с другом. Не с руки отношения ухудшать. Но вот отхлестать его до мяса брат может. Конечно, Лань Ванцзи это явно не понравится, и, вероятно, представителям Юньмэн Цзян на некоторое время будет отказано посещать Гусу, договоренностей они не разорвут. Ненависть Цзян Чэна обоснована — Вэй Усянь сам виноват, что слишком часто дергал тигра за усы. Уж лучше опозориться, наплести с три короба и сбежать, чем что-то доказывать и получить за это. — Право слово, глава Цзян, так сложились звезды на небосводе, что ни один патруль не заметил меня и не перехватил до того момента, как я добрался к вам. Я приношу свои извинения за нарушение вашего уединения и обязуюсь более не нарушать правила ордена Юньмэн Цзян. Я вас покину и вернусь к себе. Чтобы вы не думали, что я сбегаю с целью, как вам показалось, продолжить «шнырять», я дождусь патруля и вместе с ними направлюсь в отведенное для посланцев Гусу Лань крыло. Меня сопроводят, возможно, выкрутят руки, но так и вам, и мне будет спокойнее. Люди несут свою службу исправно и… — Заткнись, — устало выдохнул Цзян Чэн, перебивая тараторящего Вэй Усяня. — Я сам с этим разберусь, не перекладывая проблему на чужие плечи. — А может, не надо? Цзян Чэн, я… — начал было Вэй Усянь. — Урод, — закончил Цзян Чэн за него и чуть сдвинулся, освобождая немного места на причале. Вэй Усянь моргнул. Брань в его сторону из уст брата была не нова. Он высказал свое отношение, закончив за ним фразу. Но почему он подвинулся? Прямо как раньше, когда они ссорились, а Яньли мирила их, силой усаживая на этот причал и… Нет. Быть этого не может. Цзян Чэн ненавидит его. Ненавидит вполне справедливо, и предполагать, что он сам, по собственной воле реши… — Проваливай, Вэй Усянь, и больше не смей попадаться мне на глаза, или я отправлю тебя в тюрьму за шпионаж на Гусу, — прорычал Цзян Чэн через пару секунд молчания. — До конца переговоров тебе запрещено покидать выделенные вам с Лань Ванцзи покои. Еду и прочее тебе будут приносить туда, и… Может. Еще как. Просто Цзян Чэн, в отличие от него, не произнесет это вслух даже под страхом смертной казни. — Ты еще здесь? Неужели я сказал «проваливай» столь тихо и невнятно, что до тебя не дошло? — Цзыдянь затрещал, фиолетовая лента взметнулась, рассекая воздух. — Дошло, — произнес Вэй Усянь, тихо рассмеявшись. Три шага. В три шага он преодолел разделяющее их с Цзян Чэном расстояние и, невзирая на опасно просвистевший буквально над головою кнут, плюхнулся рядом с ним на край причала. А потом обнял его и уткнулся лицом ему в шею. Точнее, в область ключиц: Мо Сюаньюй даже сидя, был помельче главы Цзян. Вэй Усянь прижался покрепче, слушая сопение и сдавленную ругань, и прикрыл глаза. На душе стало так спокойно, словно он вновь вернулся в детство. Вот они сейчас посидят так, потом Цзян Чэн привычно стукнет его по голове и, задрав нос, словно он тут и не причем, потащит на кухню, где Яньли уже наверняка разливает суп по тарелкам. Все вновь войдет в привычное русло… Вранье конечно. Сейчас ему как следует вмажут, потом добавят Цзыдянем, а затем еще и притопят небось. Предателю позволили подойти ближе, а не лезть с нежностями. Вэй Усянь был убежден, что именно так все и произойдет, поэтому когда ему на макушку опустилась крепкая, мозолистая рука, он уже подготовился к тумакам. Вот только вместо тумаков, его начали легко поглаживать. Сердце в груди пропустило удар. Вэй Усянь от удивления распахнул глаза и отшатнулся. Это… Это… — Веди себя смирно, или я сверну тебе шею, очень уж хочется, — раздался раздраженный голос, и Вэй Усяня притянули обратно, вновь принявшись гладить по голове. — Сестра бы не одобрила попрание традиций, поэтому раз вспомнил, то сиди. — Цзян Чэн, я… — спустя несколько минут молчания, нарушаемого лишь плеском воды и треском Цзыдяня, решился подать голос Вэй Усянь. — Мразь, подлец и вдобавок ко всему еще урод и «обрезанный рукав». Я в курсе, озвучивать не надо. Вэй Усянь потерся лицом об его одежды. — Но застряв в прошлом, нельзя привести орден к светлому будущему. Никогда и никому подобное не удавалось. Я осознаю это, —продолжил Цзян Чэн. — Это значит?.. — Это значит: вали к Лань Ванцзи, пока он не переполошился и не стал искать тебя по всей территории. Обернувшийся вокруг пояса Цзядянь отбросил Вэй Усяня в сторону. Что показательно — недалеко. — Ай, больно вообще-то, — не упустил возможности возмутится вслух Вэй Усянь. — Это тело легко получает синяки, А-Чэн. Зачем же так грубо? — Грубо? — фыркнул Цзян Чэн, наконец-таки поворачиваясь к нему. Вид у него был весьма самодовольный: весь прямо лучился превосходством. — Грубо — это на ту сторону заводи, а я тебя, считай, погладил. — Ну да, — Вэй Усянь потер пострадавший при приземлении локоть, — правда твоя. А-Чэн, я… — Свалишь к себе и завтра во время прогулки будешь вести себя подобающе, а не носится по всей пристани. За столом вести себя нормально, не стягивать себе все чаши с острым соусом и не хохотать во время беседы. Помни, что ты тут — гость. Слишком уж многое случилось в прошлом такого, чего я до сих пор тебе не простил. — Верно, ты имеешь полное право меня нена… — И слишком многое произошло в настоящем, от чего я пребываю в смятении. — Ты?! — Твоему новому телу это выражение лица подходит. Полностью отражает, какой кретин его хозяин. — Цзян Чэн, я вообще-то серьезно, — проворчал Вэй Усянь. — Я тоже, — отозвался Цзян Чэн и потянулся. — То есть то, что сейчас между нами произошло… — Никто этого не видел. И никому об этом ни слова. — А то ты мне ноги переломаешь? — хихикнул Вэй Усянь в ответ. Если Цзян Чэн сломает ему ноги, для общественности это станет самым большим доказательством потепления их отношений. — Да, — невозмутимо подтвердил Цзян Чэн, — случайно, во время прогулки. Потом я извинюсь перед Лань Ванцзи и даже соглашусь послать за лекарем в Гусу. А за тобой все это время будет присматривать Фея. — Понял. Никому, Лань Чжаню в том числе, ни слова, — Вэй Усянь поклонился, чувствуя, что желание смеяться резко пропало. — Катись уже, пока я не решил, что ты прямо сейчас желаешь общения с Феей, — Цзян Чэн достал из кармана и показал Вэй Усяню небольшой серебряный свисток. — Спокойной ночи, А-Чэн, — махнул рукой Вэй Усянь и припустил прочь с пристани, не дожидаясь ответа. За спиной раздался свист и Вэй Усянь понесся еще быстрее. Фея — умная собака-оборотень, но все равно — собака. *** Пробираясь к крылу, отведенному для проживания представителям Гусу, Вэй Усянь чувствовал, как внутри разгорается огонек радости. Не все так безвозвратно потеряно, как он себя убеждал. Да, им с Цзян Чэном предстоит еще очень длинный путь к примирению. Разговоры наедине, раскрытие тайн, обнажение старых ран. Постепенное сближение на публике, а то окружающие до сих пор, заметив их на одной улице ожидают схватки. Потепление отношений между орденами. Затем вновь разговоры. Непринятие доводов, повторные обиды и, наконец, окончательное решение, принятое с учетом всего и не подлежащее пересмотру. И хотя — скорее всего, — прежних отношений в итоге им вернуть так и не удастся, чужим Цзян Чэну он быть перестанет. А там, глядишь, и Цзинь Лин дядей звать начнет. Самое важное — не оплошать в этот раз. Но за себя Вэй Усянь нынче спокоен. Теперь с ним его любимый, который не даст свернуть с правильного пути. Не просто же так он, как оказалось, подслушивал все это время из-за угла их беседу и сейчас возвращается вместе с ним. А Цзян Чэн… За него Вэй Усянь тоже спокоен. Он делать шаги в этом направлении стал гораздо раньше.