КУЛИНАРЫ (БЕСКОНЕЧНЫЙ ФАНФИК)

Салыныч валялся на широком лежаке, который скрипел под ним, будто был сделан из живой, полусонной древесины. Светокаменный песок под ним сиял вязким, медовым светом — так светятся только те минералы, что веками впитывали в себя проклятия туристов и пьяные признания демонов-отпускников. Ему было плевать. Сегодня — да и, возможно, всегда — он позволял себе валяться именно так: раскинув руки, будто собирался обнять весь этот чёртов мир, и одновременно демонстративно показывая ему средний палец. У его босых ступней лениво плескалось газированное море — плотное, густое, шипучее, как если бы кто-то из высших князей решил сварить компот из радуги и бытовой химии. Волны били по берегу тихо, но каждая из них оставляла после себя липкий след, который подрагивал и тянулся к Салынычу, словно хотел стащить его обратно в воду. Он осушал очередную — уже чёрт знает какую — бутылку фиолетовой содовой. Жидкость внутри играла, искрилась, переливалась всеми оттенками багрянца и сливового блеска. Когда он делал глоток, казалось, что внутри его груди что-то вспыхивает холодным огнём. Не согревает — но даёт понять, что он всё ещё жив. Русые волосы Салыныча, мягкие и чуть вьющиеся, лежали на песке как разваливающиеся на ветру сухие травы. Они спадали на его лицо, обрамляя его тонкие, почти девичьи черты — острый подбородок, хулиганскую родинку на лице, выразительные ресницы, которые он чертовски редко ухаживал, но которые всё равно выглядели так, будто он всю жизнь снимался в глянцевых журналах. Худощавое тело, легкое, как будто из него выжгли всё лишнее: и надежды, и тревоги, и радости, и страхи. На нём висела его повседневная одежда — лёгкая, парадоксально домашняя: белая майка, будто пропитанная солнечным светом, тонкие чёрные шорты до колен, и рубашка в клетку, которую он небрежно набросил на плечи. Рубашка пахла дымом костров, сладкими напитками и чем-то, что могло бы быть нежностью… если бы он когда-нибудь позволил себе хранить такие вещи. Очки — круглые, с тёмными линзами, — валялись рядом, небрежно воткнутые в песок так, будто он забыл, что они вообще существуют. Его голос — громкий, беззастенчивый, хрипловатый так, будто он смеялся всю ночь — теперь молчал. И только иногда он тихо фыркал, когда газировка била пузырями в нос. Салыныч смотрел на горизонт. На огромных, сонных гастов, что летели над морем, словно белые медузы в бесконечном сиропе. На тёмные, пламенные скалы, что торчали из берега, как зубы старого бога. На небеса, где оранжево-чёрное солнце Ада лениво переворачивалось с боку на бок, словно не желало вставать, пока он сам не попросит. И он думал. Только не о счастье — на него он махнул рукой ещё тысяч триста лет назад. Он думал о том, как странно устроена жизнь: даже когда ты убедил себя, что тебе всё равно… всё равно что-то внутри тихо, едва слышно болит. И в этой боли была свобода. И отчаяние. И сладость. И абсолютная пустота, которую он пытался заполнить газировкой, жарой, едой и азартом — всем, что хоть как-то напоминает движение вперёд. Он сделал глоток. Выдохнул. И тихо, почти ласково, пробормотал: — Ну… здравствуй, новый день, сцука… Сказать на совесть, Салын не жаловал матершину. Но что-то заставило его выругаться. Что это?.. Гордыня? Зависть? Гнев? Похоть?.. Салыныч не знал. Салыныч знал только то, что весь этот мир принадлежал Ему одному! Весь Ад теперь пал к Его ногам и был готов принять его в свои обжигающие объятия, в коих сам Салыныч чувствовал только холод! Да. Он ищет в Аду тепло. Звучит настолько же поэтично, насколько и бессмысленно!.. Куда подевались все демоны и грешники?! Нет, разумеется, Салыныч знал ответ. И если абстрагироваться от вопроса «Куда они все подевались?», то правильным ответом на вопрос было бы «Их здесь никогда и не было!». Но тогда кто создал этот мир?.. Зачем он существовал?.. Честно, иногда этот вопрос донимал Салыныча сильнее духоты самого Незера. Салыныч отдыхал, но не знал, от чего именно он устал. Незер теперь — Его личная планета для отдыха! Так о чём можно переживать, верно?.. Салыныч был заинтересован в этом, правда… Он просмотрел близлежащие сектора Млечного Пути и… не обнаружил вообще ничего. Активность была лишь на Земле и на Двойной Планете. Салыныч наконец встал с лежака и пошёл к своему безлимитному пляжному мини-бару с газировкой — как если бы фиолетовой реки ему не хватило! Он включил портативный телевизор и начал смотреть свои записи… — Не могу поверить, что Я придумал для себя самого целое кулинарное шоу........ — Салыныч в этот момент словно ощутил то, как на него смотрят человек пятьдесят, не меньше, и тоскливо добавил — С кем Я вообще разговариваю?.. Салыныч стоял у мини-бара, словно у алтаря собственных слабостей. Холодные стеклянные бутылки в прозрачных рядах пересвечивались, будто глаза дохлых рыб, и каждое отражение в них — обломанное, кривое — возвращало ему собственное лицо, которое он так и не научился любить. (Он щёлкнул телевизор ладонью — не потому что нужно, а потому что привычка.) Экран вспыхнул, и на нём появилось… он сам. Он, улыбающийся, самоуверенный, наглый до невозможности — ведущий собственного кулинарного шоу. — «Добрейшей ночи, дамы и демоны!» — звучал его собственный голос с записи, оглушительно звонкий, яркий, словно по нему невозможно было догадаться, что за кадром он иногда хотел просто исчезнуть. На экране Салыныч размахивал поварской лопаткой перед громадным чаном, из которого поднимался фиолетовый пар как из кипящего амарантового болота — И сегодня, мои сладкие грешочки, мы приготовим… Адских фазанов в карамеллизированной пепельной глазури! — записанный Салыныч подмигнул так энергично, что настоящий чуть поморщился. — Уууух… какой же ты был… дурак!.. — пробормотал он себе под нос и шумно открыл очередную бутылку содовой. Пена прошипела, будто хотела укусить. Запись продолжала играть. Камера показывала его — подвижного, харизматичного, дерзкого, того, кто мог бы украсить любое шоу во Вселенной. Того, кто когда-то радовался этому. Того, кто ещё не знал, что однажды встанет среди светокаменного пляжа и поймёт: все эти аплодисменты, это лишь эхо в пустом зале. Салыныч присел прямо на песок, поджав ноги, и уставился в экран так, будто смотрел на чужого человека. — С кем ты разговариваешь, ага?.. С тем, кого нет? С тем, кем ТЫ уже не станешь?.. Он провёл ладонью по лицу. Тонкие пальцы дрогнули, будто от холода — хотя вокруг стояла жара, от которой плавились бутылочные крышки. А потом — внезапно, резко, почти виновато — он рассмеялся. — Так, всё. Хватит ныть! — он откинул голову, уставившись в красно-фиолетовое небо Ада — Я же хотел отдохнуть… Хотя бы раз за последние три сотки лет… Он встал, выпрямился, расправил плечи. Лёгкость в движениях была почти театральной, но… в ней что-то жило. И в этот момент за его спиной, где-то между баром и лежаком, воздух чуть дрогнул. Словно кто-то — или что-то — всё-таки услышало его вопрос о том, куда делись жители Незера. Сзади выпрыгнули два чертёнка. Мифические Звери в этой вселенной всё же не вымерли. Точнее..... Только они здесь и зародились!.. Пара козло-мальчиков, выполняя акробатические номера с переподвыподвертом, стали заглядываться на экран телевизора. Записанный Салыныч в своей прожорливой манере уже готовился приготовить очередной шедевр адского абсурда… — Каннибалам привет, остальным соболезную! Сегодня мы готовим блюдо под названием «Вспомни свою бывшую»! — Салыныч, пестря харизмой, улыбнулся и подмигнул — Берём Скорбачок (незерская бахчевая культура, растущая на скорбняке или почве душ, от чего он и схлопотал такое название) — пояснил Салыныч — Прямо с адской пашни и вырезаем ему его тыквенный мозг к чертям! Наполняем его рисом «гасмати», растущим близ пустыни усопших душ у долине гастов на кислотных болотах, а так же берём золотую морковь, картофель (можно и сладкий, но тогда готовьтесь, что блюдо будет слегка сластить), сушёные грибы или уже замоченные заранее, лук, томатный соус и наполняем всей этой мерзопакостью наш скорбачок, а под конец запекаем его в вашей дровяной микроволновке, которую вы называете «печью»! Так же можете добавить светящиеся острые перцы и ветчину из хоглина по желанию! Пересказ ингредиентов. Нам понадобится: Один вырезанный скорбачок. Пара штук золотой моркови. Плашка риса «гасмати». Пара картошин. Горстка сушёных грибов — уж с чем, с чем, а с грибами в Аду проблем не было. Томатный соус и покрошенным луком — количество мл. зависит от размера скорбачка. Салыныч отпил газировки и переключил запись. Чертята, едва появившись, тут же застыли, словно загипнотизированные движениями записанного Салыныча. Их крошечные раздвоенные хвосты ходили ходуном, а козлиные уши то поднимались, то опускались — жестами чистой, неподдельной кулинарной веры. Или кулинарного мракобесия… — «Вспомни свою бывшую»… — пискнул один и облизнулся так, что его раздвоенный язык прошёлся чуть ли не до глаз — А это… вкусно? — спросил второй, с опаской косясь на реального Салыныча — Конечно, вкусно, если правильно приготовить!.. — буркнул тот, отпивая газировку так, будто пил не сладкую жидкость, а собственную ярость, разведённую льдом. На экране записанный Салын демонстративно разматывал бинт со «скорбачка», словно готовился к хирургической операции: — А теперь, мои сладкие мученики, делаем надрез… вот так… и аккуратно вычищаем мозги нашей бахчевой падали! — его голос звенел так звонко и радостно, что чертята синхронно прыснули — Ооо, босс, это вы там такой… живой были… — заметил один, наклоняя голову — Такой… громкий… — добавил второй уже шёпотом Салыныч смотрел на экран, как на чужую биографию, написанную человеком, которого он когда-то знал, но давно потерял. На студии была странная, такая родная для незера атмосфера: задняя стенка, полностью заставленная досками из адского бамбука, шкафчики, стоящие на переднем плане, несколько полок, холодильник, который в рот ебал температуру Ада, кухонная плита, сковороды, набор ножей и антресоли наверху этой композиции современного позитивно-нигилистического пост-абсурдизма… И сам Салыныч. Записанный он бегал от плиты к столу, швырял ингредиенты, комментировал, ругался, ставил голос, словно рассчитывал на миллион зрителей в прямом эфире. Настоящий он лишь щёлкнул пальцами, вытряхивая песок с шорт. — Да, живой… — вздохнул он — Тогда я ещё думал, что это всё кому-нибудь нужно!.. Чертята переглянулись. Один даже осторожно дотронулся до его локтя. — Мы смотрим! — тихо сказал первый — Мы любим это! — добавил второй, чуть смутившись — И… вас тоже. Иногда. Салыныч хмыкнул — то ли от смущения, то ли от лёгкого, едва заметного тепла, которое успело проклюнуться где-то в груди, как первый росток на почве из душ. — Вот вам, милые маленькие идиоты… — сказал он почти нежно и швырнул каждому по бутылке содовой — Ладно. Раз уж ужин всё равно начался… доготовим этот чёртов скорбачок? — Чертята взвизгнули так, что пляж задрожал, и бросились к импровизированной кухне. А экран тихо переключился на другую запись, где Салыныч, ещё прежний, ещё яркий, смеялся как сумасшедший над подгоревшим хоглином. И впервые за долгое время настоящему Салынычу стало немного не так пусто — Итак, чего вам, черти рогатые?.. — спросил Салыныч так невзначай, предлагая блюда на выбор — Я могу приготовить хинкали с плотью Титана, благо у меня её пуды в морозильнике… Гасмати-пасту с чернилами и щупальцами Гаста в терияки-соусе… Или, быть может… Кровоточащий тартар?.. — предлагал Салыныч всякие разносолы — Босс! А, Босс! А спойте песню! — Да… — смущался второй чёрт-подпевала — Вы же говорили, что любите петь… — Раньше любил… — признался Салыныч — Ну и, значится… — Ну пожалуйста!.. — Пожалуйста-Пожалуйста! — Ладно! — рявкнул Салыныч и заиграла музыка, словно в театральном мюзикле: …Есть герой замечательный, Умный и обаятельный! ~ Как Айболит, Я почти знаменит — Я Салыныч! Всё со Снэтом тусуется! Как Фембой маскируется…~ Дружит ли всех, Но имеет успех — Я Салыныч! Вот мы слышим, и кто-то слышит: Один — бандит. Другой — убит. А Салыныч всё что-то пишет, Такого бреда насочинит! … Утром тосты ест с вареньем, Харриет тормошит, Портит Юмо настроение — Вечно всем грубит… Я Салыныч, Я!.. Чертята слушали своего босса и пританцовывали весёлой мелодии… Салыныч едва успел перевести дыхание после припева, а чертята уже подпрыгивали на месте, хлопая копытцами так, будто пытались выбить ритм из самого песка. Один даже вытащил крохотный треугольник и звенел им в такт, как послушный оркестрант. Музыка не смолкала — напротив, становилась шире, громче, словно над пляжем раскрылось невидимое театральное небо. И Салыныч, сделав короткий вдох, снова пошёл вперёд, будто на свет софитов. …Если надо — сварю вам суп, Что взорвёт ведь полмира в пух! ~ Если надо — собью я вам зелье, Чтоб от счастья падал дух! Я к харчам всегда причастный, И трагичный, и прекрасный, Ну а если надо — страстный… Боже, что за дурень я! Я Салыныч! Он шагал по пляжу, размахивая руками, и казалось, что каждый жест распускается фейерверком. Газировка под ногами не просто пузырится — она светилась. Волны в такт качались ближе, будто слушали. Чертята подвывали, фальшиво, но душевно. Один — взвизгивая высоким фальцетом, будто порезался о собственные когти. Другой — низко, сипло, словно дымящийся чайник в аду. И хор из них был такой нелепый, что становился восхитительным. — Ой, ой, босс, громче! — визжал один — Это же ваш стиль! Это же… это же вы! — второй едва сдерживал восторг Салыныч, кажется, даже краснел. Но музыка несла его вперёд, и он уже не сопротивлялся. …Я хожу весь вдохновенный, Как печальный манекен, Но стоит тренд взять обалденный — Я готов творить весь день! Я и нож — одна картина. Я и кухня — половина. Где ж вторая половина?.. Чёрт, забыл! Наверно, я!.. Я Салыныч! На последней строчке он сделал жест, какой делают поэты перед падением занавеса — и тут весь пляж разом засиял фиолетовым светом, будто сама газировка решила аплодировать. Чертята рухнули на песок, хлопая крылышками, хвостами, чем угодно, лишь бы выразить восторг. — Босс, вы… вы… вы потрясающий! — Потрясающий-потрясающий! Мы же говорили! Салыныч покосился на них строго, но уголок его феминного лица дрожал от едва сдерживаемой улыбки. — Так… Значит, хинкали или паста? — сказал он, возвращаясь с половинки сцены обратно на нужную половинку кухни. Музыка стихла, но в воздухе оставалось что-то… тёплое. Словно он, на миг, вернулся к тому себе, который не боялся петь. I. ХИНКАЛИ ИЗ ПЛОТИ ТИТАНА — «ПАР ОТ ПРАДРЕВНЕЙ КОЖИ» Салыныч щёлкнул пальцами — и два прожектора в пляжном мраке включились, словно на арене. На стол, из ниоткуда, упала каменная плита, раскалённая так, что по краям струился лёгкий красноватый пар. — Подходите ближе… — пробормотал он, расправляя плечи — Сейчас будет старая горная магия. Не для слабых желудков. Чертята подскочили, задрав хвостики вверх, но не слишком близко — плита жгла воздух. Сунув руку в морозильник, который стоял в песке так естественно, как будто всегда был частью пляжа, Салыныч вытащил плоть Титана — тяжёлую, кроваво-бордовую, с прожилками, похожими на застывшие молнии. Когда кусок упал на плиту, воздух дрогнул. — Не бойтесь, он вас не укусит! — отмахнулся Салыныч — Он уже давно мёртв. Надеюсь…! — Он провёл ножом по поверхности — мясо вспыхнуло мягким голубым огнем, испуская аромат… металла, пыли веков и чего-то до странности сладкого, как обугленные цветы, а именно фламбе — Для хинкали нужно, чтобы мясо сочилось от силы! — говорил он, нарезая куски так, будто раскладывал слоги руны — Соль не добавляем. Титан сам о себе позаботился… ну и о вашем давлении тоже. Чертёнок сглотнул. Потом Салыныч замесил тесто — руками, ловко, будто разговаривая пальцами с упругой массой. Каждая складка хинкали ложилась идеально, как лепестки каменного лотоса. — Главное, внутри оставить океан… — прошептал он. И когда он запечатал последний хинкали, оно вдруг тихо забилось, будто сердце — Это нормально! — пояснил он чертятам — Он просто… э… Как первичный бульон, вот. Не бойтесь. Но черти уже дрожали, обнявшись от восторга и ужаса одновременно. II. ГАСМАТИ-ПАСТА — «ПЕСНЯ БОЛОТНЫХ РИСИН» — А теперь… — сказал Салыныч, вытирая руки о фартук, на котором была вышивка «Адская кухня, выпуск #666» — Переходим к пасте! — Он открыл стеклянный контейнер, где лежал рис гасмати: длинные бледноватые крупинки, которые шевелились от малейшего движения воздуха. Рис будто жил собственной тихой жизнью. — Если он запоёт, значит свежий! — сказал Салыныч. Рис запел. Тонко, жалобно, как ветер в трубах — Отлично. Теперь чернила. — Он достал пузырёк, где густая чёрная субстанция лениво плескалась внутри, казалось, слушала. Чернила гаста… — Наносим каплю… — сказал он Чернила расползались по пасте, как ночная тень по снегу, превращая её в кое-что завораживающе тоскливое. С кухни донёсся звук, будто кто-то вздохнул. — Да-да, я тоже соскучился по гастам! — сказал он пустоте. Для финала он достал из чанного ведра щупальце гаста, бело-прозрачное, словно сделанное из стеклянного марципана. Оно ещё слегка дрожало. — Их нельзя резать ножом. — предупредил он — Порежете, они заплачут! Он разломил его руками — мягко, с уважением — и опустил в горячий терияки-соус, который на вкус был как карамель, сваренная на страхе. — Аромат… — вздохнул чертёнок. — Ага! — кивнул Салыныч — Аромат одиночества. Самое вкусное, что может предложить Незер… III. КРОВОТОЧАЩИЙ ТАРТАР — «ГИМН МЯГКОЙ ЖУТКОСТИ» И наконец — третье блюдо. Стол покрылся холодом, будто из-под песка поднялось мраморное плато. На нём лежало мясо грибной коровы — ярко-бордовое, мягкое, словно растущее снова прямо у тебя на глазах. — Не бойтесь крови… — сказал Салыныч, поднимая нож — Она в Незере не портится. Она настаивается!.. Он начал рубить — ритмично, ловко, и барабанящий звук наполнил пляж. Мясо блестело, словно медленно дышало. — Теперь золотое яйцо… — он бережно разбил его, и желток вытёк густой золотой лентой. Чертята ахнули. Один даже попытался лизнуть воздух. — Не-е-т! — хлопнул его по лбу Салыныч — Это подаётся свежее, строго при свидетелях. — Он перемешал мясо с золотым теплом желтка и тартар засиял будто внутренним светом, как сердце, которое только что придумали — Видите? — сказал он, чуть улыбающийся — Он улыбается! И правда — форма тартара напоминала странную, тёплую, почти дружелюбную улыбку.