Мальчики не плачут

– Мальчики не плачут, – с важным видом заявляет девчонка, дергая розовый бантик на платьице и поправляя волосы. Чимин замолкает. Сжимает маленькими ладошками икры и смотрит на разбитые коленки влажным взглядом. На смуглой коже подранные грязные края раны, наливающейся кровью. Печет прижигающее сверху солнце, а он стискивает зубы и смотрит ей в глаза, полные детского пренебрежения. – Мальчики не плачут, – снисходительно укоряет воспитательница, когда на него опрокидывают тарелку свежего горячего супа. Кто-то смеется. Не кто-то – он. – Мальчики не плачут, – говорит отец, когда он ломает руку, упав с велосипеда на полной скорости из-за испорченных одним вечно злым хулиганом тормозов. – Ты же будущий мужчина, вытри сопли. Мальчики не плачут. Запомни хорошенько. Запомнил. Хулиган жил в квартире напротив. Он всегда устраивал самые скандальные дебоши. И когда что-то где-то гремит, горит, ломается – ни у кого не возникало вопроса, кто виновник. Люди говорили: «это возрастное, пройдет» или «мало порют ремнём». Мама говорила, что они становятся злыми, потому что их не любят. Чимину жаль было хулиганов. Чимина любили всегда. Это как-то… нечестно. Он знал его с самого детства. Мог признать даже по тени вальяжной походки. Вечно с синяками от драк на лице, вечно злой и хочет кого-то ударить, что-то сломать. Ему вечно скучно и, кажется, ему всегда больно. Ему всегда пусто. А он привык уже, с самого детства, получать от него синяки да ссадины. Потому что кофта дурацкая, как у девчонки, а что за цвет идиотский? Потому что «какого хрена ты так лыбишься?» Потому что «хватит зырить на меня». Потому что «у тебя такие галимые каракули, снова возьми в руки мел, и я тебе его знаешь куда засуну». Потому что его кожа словно создана была для подошвы его ботинок. У него смертельно красивые, едва заметные кудряшки, контрастирующие с вечно скривленным в гримасе ненависти лицом. Особенно, когда на улице дождь, сырость, и волосы влажнеют. Да, Чимин заметил. Как заметил и сотни других мелочей, которые не замечал даже он сам. Они ходят в один класс. Чимин не любит своих одноклассников. Все они жестокие, пусть и не бьют. Все они закрывают глаза, отворачиваются, отводя свои безразличные взгляды. Все они исписывают поверхность его парты корявыми «пидор», «задрот», «ботан». Выцарапывают ярлыки на дверях последней кабинки мужского туалета – новые надписи поверх старых, многолетних. Словно и без того мало. Словно не надоело. Никогда не надоедает. Хулигана по соседству зовут Мин Юнги, и на все восемнадцать лет эти два слова становятся личным наказанием за… А за что? Вряд ли кто-то сможет ответить. Даже сам Юнги, наверное, не знает. Каждый раз повод разный. «Сегодня настроение дерьмовое» «Боже, что за пидорский прикид» «Мне противно находиться с тобой в одном помещении, исчезни» Словно истязая раз за разом, он сможет от него избавиться. Растворить в настоящем, прошлом, в мыслях и в памяти. Но иногда он ничего не говорит. А его взгляд – горит черным огнем. Тогда он бьет с особой жестокостью, тогда становиться действительно страшно. Становиться больно. Но он никогда не плачет. Он зажимает раны и улыбается. Говорит: – До завтра, Юнги. Пока тот кромсает его карандаши, яростно швыряя обломки в сторону. – Как же я ненавижу тебя, ебаный ты дебил. Расходятся, когда он решает, что с него на сегодня хватит. Солнце уже заходит, разливаясь кроваво-красной лужицей по синему небу. Птицы разлетаются по сторонам, срываясь с проводов линии электропередач. День за днем. Привычно: звонок с урока, звук застегиваемой змейки старого рюкзака с одним-единственным значком из детского лагеря. Рука, заброшенная на шею и жестко притягивающая к себе. Снова шершавость асфальта под пальцами, проглоченная пыль и много-много ударов. Однажды он начинает тушить о запястья сигареты, навсегда поселяя в руках нервную дрожь, пробуждающуюся по ночам с особой силой. Но Чимин не злиться. Чимин не плачет и не кричит, он продолжает улыбаться вымученно и говорить привычное «до встречи», зная, что встреча обязательно произойдет. И принесет снова только много боли и новые раны на теле. Чимин не держит зла, потому что знает… Чимин видел точно такие же круглые пятнышки сигаретных ожогов у него под ключицами, скрытые воротом футболки. Чимин слышал, как кричит его мать. – Я странный, – однажды констатирует Чимин, глядя на себя в зеркало в ванной комнате. Взгляд был понимающим, немного сожалеющим и бесконечно грустным. Странно жалеть своего палача? Странно любить того, кто втаптывает тебя в грязь, кого успокаивают твои страдания? Это сложно. Сложно любить своего хулигана. Но еще сложнее – перестать. Чимин верил и верит, что если любить, он прекратит злиться. Глупо? Смешно, да. Пусть бьет, пусть издевается. Он не станет плакать, ведь… Ведь он не имеет права на слезы. Однажды он выхватывает из под рук альбом. Чимин не сразу понимает, что произошло, и вперится в старое, потертое «Лошара» на поверхности своей старой парты с облупившейся краской. – Что это за херня? – хрипит он, с привычно зажигающейся яростью во взгляде. В его таких темных, таких родных, но всегда злых глазах пляшут нехорошие искры. Он требовательно демонстрирует рисунок, который Чимин так и не успел закончить. Он красивый. И Юнги, и рисунок, на котором он изображен. Там он не искажен злобой, там его рот не искривлен издевательской ухмылкой. Там он спокоен, серьезен, задумчив, с мутной дымкой в глазах. С болезненным чувством в каждом штрихе карандаша. – Ты чего, пидор, удумал? Я кого, блять, спрашиваю?! Он сминает шиворот в кулак, притягивая его выше. Кто-то смеется, не то над Чимином, не то над ним самим. Какой позор – стать целью самого главного неудачника. Такое просто не может быть прощенным. Чимин уходит с разбитым носом. Но больно не от этого, нос заживет... Он сжег. Сжег рисунок.

***

Учитель с расстановкой выкладывает новую тему, «развлекая» класс рассказами о классификации наследственных заболеваний. Девчонки на ряду у окна перешептываются и смеются, даже не пытаясь быть тише, передают из рук в руки по ряду телефон с чьим-то изображением, шушукаются и снова смеются. Учитель делает вид, что не замечает. А толку-то? Ну, покричит минут десять, ну поставит по двойке или выгонит? Сделает ли это из них людей? Парень справа от Чимина играет в стрелялку без звука, лихорадочно тыча большими пальцами по экрану. Он тихо шипит себе под нос гадости в адрес несуществующих вспышек разума. Впереди, через парту, школьная красавица Ли Джисун жует жвачку, надувая пузыри, что лопаются со звонким щелком, и скучающе листает учебник в поисках «пестиков и тычинок». И ему даже оборачиваться не надо, чтобы узнать, что делает одноклассник позади. «Сиди ровно и не рыпайся, пельмень, меня за тобой не видно», – сказал как-то давно Мин Юнги, надавливая на плечо и припечатывая к стулу. С тех пор эта парта его. Одноклассники очень постарались, заклеймив ее до отказа разномастными «ботан», «лошара», «чмошник», «здесь сидит пидор» и прочими «комплиментами». Юнги сидит за последней партой, закинув ноги на стол и откинув голову назад, на стену тесной классной комнаты, дремлет. Чимин знает: причинами его основательных и глубоких синяков под глазами и вечной усталости во взгляде являются отнюдь не видеоигры. Чимин многое знает. Чимин не умеет ненавидеть, зато отлично умеет любить. Уж этому мама точно научила. Учитель вздыхает и подводит итоги урока таким уверенным тоном, будто не ведет односторонний монолог и у него вообще есть слушатели (есть – он, Чимин). Через пару минут дребезжит трель звонка, и он отмахивается от них, как от назойливых мух. Чимину в затылок прилетает увесистый комок бумаги. Он мгновенно смаргивает удивление от неожиданности одним содроганием ресниц. Юнги больше всего любил заставать его врасплох – наверное, поэтому и выбрал такое место, за спиной. Запретил оборачиваться, аргументируя нежеланием лишний раз видеть его щенячий взгляд. После того случая с рисунком запрет смотреть на него стал еще категоричнее. И если Юнги ловил его взгляд на себе, доставалось крепко. – Ой, прости, – звучит полусонное, ехидное и хриплое за спиной. – Хотел в мусор бросить и промазал. Или нет? Он сам тихо и злобно посмеивается своим же словам. Чимин слышит, как скрипят ножки стула об пол, пока Мин встает. Неторопливым шагом равняется с его партой, одаривает легким щелбаном и хватает рюкзак с крючка сбоку. Выворачивает содержимое прямо ему на парту, а учебники и тетрадки сыпятся с грохотом, соскальзывая на пол. Рассыпаются карандаши. – Та-ак, что у нас сегодня? – недовольно тянет он. С силой наступает на карандаш ногой, и тот, не выдержав напора тяжелых подошв, трескается. Чимин вздыхает спокойно, берет в руки свалившийся под парту бокс с домашним обедом и протягивает его Мину, выдавив очередную слабую улыбку потрескавшимися губами: – Приятного аппетита, Юнги. С лица спадает напускная расслабленность, из взгляда растворяется, как сахар в горьком кофе, снисходительность, и жестокие глаза глядят пронзительно и строго, а в стальном голосе ни намека на шутку: – Не смей произносить мое имя, – цедит он, хватая за шиворот. – Прости, – бесцветным тоном отзывается Чимин, а с лица не слезает болезненная полуулыбка, пока он отсутствующим взглядом буравит его скулу. Смотреть себе в глаза Юнги строго-настрого запретил. Юнги всегда отбирал у него еду, совсем не зная о том, что уже давно Чимин собирает обед специально для него. Когда голоден, он действительно съедает его. В такие моменты Чимин чувствует, что существует не зря. Что у него получиться, пусть и кроха за крохой возместить то тепло, которое обиженному жизнью мальчишке просто не досталось. А иногда он просто выбрасывает в мусорное ведро. Потому что лучше так, чем ему достанется, Чимину. Юнги морщится презрительно и надевает пустой рюкзак ему на голову, прошипев с ненавистью: – Надень на голову пакет, чудище. Бесишь. И безразлично уходит в закат, исчезая за дверями класса. Чимин стаскивает с головы рюкзак, вздыхает снова и опускается на колени, чтобы собрать вещи. Проходящий по классу смазливый паренек проходиться по его тетрадкам, доламывает треснутый карандаш подошвой лакированных туфель и задевает его плечо коленом. Делая вид, что его не существует. А его действительно не существует. Он никто, а может быть, даже меньше. У Чимина все внутри тонет в раскаленной лаве. Может, он и улыбается, может и выглядит как механическая кукла, способная только на «пожалуйста», «прошу прощения» и «ваш заказ готов», может его голос и выцвел, как старое полотенце, забытое на растянутой бельевой веревке старушкой, давно погребенной в засохшей земле, но внутри крик оглушительный, надрывный, полный боли, мольбы, отчаянный до судороги. Он аккуратно складывает вещи обратно и поднимается. На парте красуется новенькое, еще не высохшее, черным маркером: «говноед».

***

Чимин сидит на опущенной крышке унитаза в последней кабинке и тщетно трет размокшей туалетной бумагой по кислотно-синему маркеру: «Пак Чимин хуесос». Левый глаз совсем мутный – он уже успел получить в него за невольный взгляд на того, на кого не имеет никакого права. Он слезиться немного, против воли и совсем не от боли. Но Чимин трет поцарапанными костяшками нос и повторяет про себя свою любимую мантру. Он прячется здесь уже с полчаса, наверное, и прогуливает важную тему по математике. Глупо, конечно, но выйти просто не хватает духу. И не то чтобы убежище было столь надежным, просто Мин почему-то никогда не считал нужным «выковыривать» его отсюда, да и прибегал к детским «пряткам» Чимин не так часто. Здесь никогда не слышно звонка, и, если сильно зажмуриться, можно представить, что он не в школе. Не дома, не в этом городе и не в этой стране. А где-то там, где его не осуждают, где его не бьют, где ему больше не больно. Где вообще никому не больно. Там, где его вечно злой хулиган умеет улыбаться. Кромешно-густую тишину туалета разгоняет внезапный глухой стук по той стороне пластиковой двери, будто прислоняется к ней кто. – Чимин, ты здесь? Он сдерживает дыхание, не позволяя ни одному неуклюжему звуку сорваться с губ, замирая на двери настороженным взглядом. Странно, а он и не слышал ничьих шагов. – Я знаю, что ты здесь, – устало выдыхает голос по ту сторону. – Не волнуйся, я один. У Чимина никогда не было друзей. Временами он, конечно, ощущал себя не в своей тарелке, чувствовал себя одиноким, несуществующим, забытым. Но у него всегда есть мама, которой он может рассказать практически все на свете, у него есть отец, который поддержит в трудную минуту, и у него есть бабуля, которая души в нем не чает. Ему хватает. Все в этой школе его презирают. Поначалу только сверстники, а со временем и многие учителя, узнавшие о его «уродстве». Старавшиеся «держать лицо», они все равно не могли скрыть презрительных взглядов, изредка – резкости и пренебрежительного тона. Все они старались на него не смотреть и отводили взгляд. Не замечать его было легче, чем усмирить собственные устоявшиеся «принципы». Такая несправедливость давно стала нормой. Увидев ненароком пинок, предоставляющийся ему, интеллигентный учитель истории поправит очки на переносице, отведет глаза и пойдет дальше. А потом с осуждением и предостережением будет рассказывать на уроках о правителях-тиранах и важности демократии. Зачем заглядывать так глубоко в века? Жестокость, она же здесь. Просто открой глаза. – Ты в порядке? – интересуется вымученный голос. Его нервировало молчание. Вопрос звучит довольно смешно. – Все хорошо, – мягко отвечает Чимин, надеясь успокоить единственного человека в этом здании, в котором своим видом он не вызывает желания выкрикнуть что-то противное вслед, вроде «ботан» или «пидор». Ким Тэхен не был его другом. Никогда. Ким Тэхен носит кожаную куртку, цепочку с большими звеньями на запястье и черную бандану под спадающей ярко-алой челкой. Ким Тэхен тусуется с Мин Юнги, они вместе поджигают мусорные баки, вместе бьют стекла чужих машин и его тоже гнобят вместе. А потом, бывает, Тэхен тихо приходит и так же тихо спрашивает, жив ли он. Он бьется лбом о дверцу кабинки, потому что ему стыдно. Иногда бьет кулаками титановый кафель стен, выдержавший многое, потому что знает, что он лицемерная мразь, подлая гнида, падаль. Что он делает то, чего не хочет, потому что ебаный эгоист. Потому что не может иначе. Ким Тэхен влюблен в Чон Чонгука, лучшего друга Мин Юнги. Ну, или мелкий и амбициозный парниша с раздутым самомнением и тяжелыми резвыми кулаками сам считает себя таковым. Ким Тэхен влюблен – и это его самый большой секрет. Чимин знает давно, с тех самых пор, как Тэхен впервые подал ему руку, когда всем остальным наскучило и они, закуривая в очередной раз затушенную сигарету, удалялись в слепящий красным закат. Пак не принял тогда его помощи, испугался очередной издевки, отнесся с недоверием и, дежурно улыбнувшись, тихо произнес: – Спасибо, не стоит. А с краешка губ стекала кровь, в стеклянных, полуживых глазах застыла боль. У Тэхена была такая озадаченность во взгляде. Он не мог так продолжать и не мог перестать. Он мог потерять или Чонгука, или свою человечность. И ни что из этого не было ему по силам. Чимин не злился на него, он прекрасно понимал. Он тоже любит того, кого любить не дозволено. Они же мальчики. Им вообще ничего не позволено. Поэтому Тэхен колотит стенки, разбивая кулаки до кровавого месива, а Чимин улыбается в глаза своему кошмару, когда руки трясутся от боли, а ноги не могут удержать. Чимину тоже до защемленного сердца болит за Тэхена. И бывало, пролетали мысли, что лучше бы полюбил его. Но он с грустным взглядом провожал их, потому что сам над этим не властен. Потому что Жизнь – дама коварная, и она бесщадна, черства и неумолима. Она любит запах крови, любит запах боли, любит крики и слезы. Поэтому он молчит и улыбается.

***

Когда Юнги возвращается домой и, устало перебирая ногами по разбитым ступенькам, поднимается на свою лестничную площадку, он сразу с напряжением замечает приоткрытую входную дверь. Он забегает в квартиру и даже не разувается, влетая в гостиную и застывая в дверном пролете. Макушка этой женщины виднеется из-за спинки продавленного кресла, а перед ней мелькают кадры «свежайших новостей». Сложно понять, спит она или просто уже откинулась. Юнги не успевает обойти, чтобы проверить. – Нагулялся, ублюдок? – звучит ее усталый хриплый голосок, больше походящий на скрежетание крысиных когтей внутри стен. Она резко – насколько это возможно в ее состоянии – вскакивает с кресла и с разворота швыряет в его сторону пустую бутылку из-под соджу. Он даже не вздрагивает, не пытаясь увернуться. Она шлепается о стенку и разбивается где-то за спиной, рассыпаясь темными осколками по полу. Лицо матери перекошено от злобы, недовольства и многолетнего запоя, а заплывшие опухшими мешками под глазами зрачки сверкают пьяным пламенным гневом, вечно сверлящим сколотыми шурупами ее лохматую черепушку. Ты станешь таким, как она. От этой мысли хочется раздолбать очередное зеркало, всматриваясь в свое отвратительное отражение, или выйти и больше никогда сюда не входить, а может быть, раскроить ей череп. Эта мысль встает в горле до удушья, насмешливой изуродованной реальностью глядя ему в глаза. – Если не будешь закрывать дверь, то какой-нибудь отморозок заглянет и перережет тебе глотку ради твоей бутылки. Ты же не хочешь устроить мне такой праздник? – с кромешным спокойствием, которое еще сильнее выводило ее из себя, но язвительно интересуется он, сбрасывая на пол рюкзак. – Дожили! – взвизгивает она. – Это говорит мне мой собственный сын! Я рассудка лишилась, пытаясь вырастить тебя человеком, а что в итоге? – она всплескивает руками с тонкими пальцами, ссохшимися от недоедания. – Передо мной стоит жестокое бесчеловечное чудовище, жаждущее только чужих страданий. Хочешь, чтобы я сдохла, да? Началось. Юнги закатывает глаза, отворачиваясь от нее и стягивая подранную кожанку с плеч, чтобы повесить на гвоздь в прихожей. Замирает, замечая, что дверь все это время так и не была закрыта. Тогда у него в голове проносились сотни разных мыслей, и ни одна из них – «закрыть чертову дверь». И теперь она – нараспашку, как разодранная кожа, открывающая гниющую рану любопытному свету. Будто бы тонкая железная пластинка могла скрыть все, что и так крошило и проламывало бетонные стены. А на лестничной площадке – Пак Чимин, застывший со своими огромными и испуганными выпученными глазами. Больше не улыбающийся, не пытающийся из боли выдавливать одуванчики. Юнги ненавидел одуванчики. Сначала они такие солнечные, желтые, словно поют незамысловатые баллады о том, что завтрашний день принесет тебе удачу, а потом насмешливо разлетаются по ветру воздушным белым снегом, попадают в дыхательные пути с жадным вздохом и заставляют корчиться в гребанной агонии. Пак Чимин стоит растерянный, нервно сжимая лямки своего дурацкого рюкзака с вышитым огромным пушистым одуваном на большом кармане, и его лицо явно напрашивается на еще один синяк. Внутри Юнги закипает лава, которую он уже просто не может удержать. Она и так обжигала руки, которыми он пытался затолкать ее поглубже и не срываться на мать. Он даже не замечает, как делает несколько резких огромных шагов к двери, заставляя соседа отшатнуться назад, и захлопывает дверь, разрывая зрительный контакт. – Какого хера ко мне припирается эта овца из соседней квартиры и жалуется, что ты метелишь ее сыночка? – кричит она из гостиной. Господи, пожалуйста, просто держи себя в руках. Вдох. Выдох. – Я не могла ее не впустить, блять. А у нас квартира похожа на помойку. С каким презрением эта сучка на меня смотрела! Ты тупой выродок, какого хера я должна за тебя краснеть? Сам иди и объясняйся с ней. Он старается игнорировать, пропускать слова мимо ушей. Агрессивно трет намыленные руки под шипящим потоком воды, словно пытается стереть вместе с грязью кожу. Но ее не сотрешь. Бьет по смесителю. – Я сказала ей, что у меня нет сына, и выставила в конце концов за дверь. Словно «розочкой» от разбитой бутылки по голове. Выскакивает обратно в гостиную. Лава подступает к горлу, заставляя захлебываться расплавленной кровью. Хватает ее за тонкие запястья, притягивая ближе, словно пытаясь привести в себя. Но в ее глазах, как всегда – налет гнева, насмешки, разочарования. Равнодушия. Она не сопротивляется и с язвительностью бегает взглядом из одного глаза в другой, будто чего-то ожидает. – Что, кишка тонка, ушлепок? – она презрительно сощуривается. – Можешь руку поднимать только на слабых? И смеется глухо. Секунда, две – он отталкивает ее обратно в кресло. Пошло все в жопу. Не успевает и моргнуть, оказывается на пороге. Хватает куртку, обрывая петельку, на которой она болталась, и слышит вслед «ага, проваливай, скотина» и, конечно же, «чтоб ты сдох», которым она встречает и провожает. Голова гниет изнутри от ее слов и собственных мыслей. Выхаркать бы их все и никогда не слышать. Пусть он и давно разучился воспринимать всерьез. Дверь за спиной оглушительно хлопает. Взгляд упирается в соседнюю, и лавина, огромным потоком сносящая все: и чувства, и мысли, и воспоминания, обрывки слов – срывала крышу к чертям собачьим. «…что ты метелишь ее сыночка…» «…с какой жалостью она на меня смотрела…» «…я сказала ей, что у меня нет сына…» Глухой удар кулаком по двери, упирается в холодное темное дерево лбом и прижимает ладонь к звонку. Даже сюда доносится сумасшедшая беспрерывная трель, буравящая мозг. Щелкает замок, и его отталкивает от двери. Он испепеляюще зыркает на низенькую и маленькую, до ужасного опрятную, хмурую женщину сверху вниз и тяжело дышит. Из головы пропадают все мысли. Он внезапно понимает, что не знает, чего вообще хотел. Что должен сказать? Ни за что извиняться он не собирался. Оправдываться – тем более. Он надеялся, что дверь откроет Ботан. – Что-то не так? – спокойно интересуется она и – сердце пропускает удар – мягко, вопросительно улыбается. По шее бегут мурашки. Это страх? Сердце колотиться как бешенное, словно намереваясь убить его своим разрывом. Вот откуда у него эта улыбка, выводящая из себя. От нее гребаная кровь стынет в жилах. Она продолжает улыбаться и просит его отстать от ее сына, даже «пожалуйста» говорит, но Юнги совсем ничего не слышит. В уши словно ваты набили, в них слышно только до дикого гулкое сердцебиение. – Мам? – его голос откуда-то из глубины квартиры. – Все в порядке, Чиминни, – отвечает она, не оборачиваясь. Но больше не улыбается своей натянутой поверх грусти и страха улыбкой. Хватит давить из боли свет. Цветы не вырастут в грязи. – Мам, дай я выйду, – просит он, но она перекрывает проход рукой. – Не надо, Минни, – со смешной, слишком мягкой строгостью. – Уверен, Юнги всего лишь хочет спросить домашнее задание, – широко улыбается ей он, отчего глаза сливаются в тонкие щелочки, чтобы скрыть ложь. Юнги поражает такое рвение получить по лицу, но Чимин юркает из квартиры решительно и запирает за собой дверь. Как только раздается щелчок заезжающего в пазок «язычка» двери, руки Мина сами тянутся к шивороту его растянутого дебильно-радужного свитера. Чимин устало прикрывает глаза в смиренном ожидании, а уголки губ все равно приподняты, словно по привычке. – Прости, – шепчет он. – До нее дошли слухи. Юнги рычит сквозь зубы раздраженно, впечатывая спиной в стену. Бьет кулаком по стене прямо рядом с прижатой к ней головой, словно промазывается, и цедит: – Проваливай. Вали, я сказал! Проваливай, блять, чтоб я никогда тебя не видел. Ненавижу твое вечно лыбящееся лицо. Ненавижу эту идиотскую наивную чистоту в никогда не воспаляющихся от слез глазах. Юнги до белого каления ненавидит Чимина за то, что он такой слабак. Что он будет до последнего вставать, пока не отключиться, и все равно никогда не ответит. Будет просто давить свою болезненную лыбу, которая лишь вызывает желание разбить его пухлые губы, и говорить «до завтра, Юнги» вымораживающим кровь дружелюбным тоном. Словно они приятели, делающие вместе домашку. Словно Юнги не жестокая мразь, вышибающая из него всю дурь, просто потому, что так задумано миром. Слабых добивают, чтоб не мучились. Хотелось хоть как-то научить придурка жизни. Больно оптимистичным он был. Конечно, он не знает, что такое отмывать отрубившееся тело матери от блевотины и испражнений, которыми пропиталась ее одежда. Не знает, что такое обжигать кастрюлей руки в восемь лет, потому что ушедшей в недельный запой женщине насрать, что ее отпрыску совершенно нечего жрать. Он не знает, что такое запираться в ванной от обезумевшей в очередной истерике матери и отделываться от мыслей вскрыться разбитым зеркалом, которым собирался защищаться. И Пак Чимин понятия не имеет, каково это – прятаться под столом и видеть, как отец разбивает витрину серванта ее головой. Ему, блять, не понять, как можно плевать в могилу своему отцу вместо слов о прощании и прощении. Пак Чимин вообще нихера не знает. И Юнги пиздецки завидует ему, как и каждому, кто не знает, что это такое. Ему тоже хотелось детских сказок перед сном и какао в постель с утра. Какого хуя кому-то можно, а ему нельзя? Вот он и устраняет несправедливость. Потому что если не Юнги, то кто-то другой – а он не может этого позволить. Что, не найдется никого, кто захочет вытереть ноги о такого удобного и податливого «одуванчика»? Люди любят топтать цветы. Они завидуют: им не стать такими же безнадежно красивыми. Это вошло в привычку. Зависимость. Зудящая жажда увидеть его слезы, исправить его, какого-то бракованного, доводила до сумасшествия. Слабость – роскошь, и человек, живущий в занюханной многоэтажке по соседству с алкашами и наркоманами вряд ли может себе ее позволить. Научись, блять, выживать. Без этого и жить не сможешь. Юнги не гребаный герой, потому что герои лицемерные мрази. Он будет плевать правдой в лицо, как ядом, кипятком. Он будет ненавидеть и причинять боль. И хватит даже просто того, что это доставляет. Ему не нужно казаться крутым и сильным – ему и так хватает одного взгляда, чтобы заставить адресата заткнуться и стушеваться. Ему нужно девать куда-то горящую жар-птицей в груди ярость, сносящую все замки. Нужно кормить зверя кровью. Может, научись он отводить взгляд... Научись просто молчать или играть по правилам, давно бы наскучило. Но Пак Чимин рядом, сколько он себя помнит, и он стал уже привычкой. Вредной до раковых опухолей глубоко меж полушариями мозга. Каждый раз как по новой, и даже кровь нового оттенка. Прежняя – только выбешивающая улыбка, словно кричащая «ты ничтожество». А Юнги – ничтожество. Он знает. Но никто не смеет говорить это, глядя ему в глаза. Бросает очередную догоревшую сигарету в бачок, так ее и не затушив. Пробегается стеклянными глазами, и понимает, что стоит возле осточертевшей школы. В окне рядом – пустой класс математики со следами мела на доске и ебущимися на учительском столе старшеклассниками. Юнги с флегматичностью обводит их полуголые, ритмично двигающиеся тела взглядом и думает недолго. Хинун – просто задротистый тупой идиот, а Ли Джисун – шлюха, возомнившая себя богиней, способной водить парней за нос. Он подбирает валяющийся рядом с тропинкой валун и с жесткой недоухмылкой думает, что будет весело.

***

Красивая картинка вокруг разбивается вдребезги, трескаясь, как хрустальная ваза, не выдержавшая кипятка. Чимин стоит на балконе, сверху светит тяжелый лунный свет, а звезды расплываются в глазах. Пальцы дрожат от фантомной боли, а он почти слышит, с каким шипением тушится об чернеющую кожу сигареты. Дыхание, неровное и испуганное, растерянно срывается с губ, будто шепотом, мольбой повернуть время вспять. Все было ложью. Каждая улыбка – ложь. Каждое слово, каждый взгляд, каждое воспоминание. Как? Как мама могла радостно улыбаться перед ужином, желая приятного аппетита и зная, что отец давно предпочел ей другую. Она продолжала улыбаться и закрывать глаза на боль в груди, на унижение и насмешку, делая вид, что ничего нет. И вот, отцу наскучило и это. Она сохраняла для него иллюзию счастья, чтобы хоть дома он ощущал себя в безопасности. Его любимая, родная мамочка отдала на расстрел всю себя, только бы не рушить его мир. Чимин сжимает поручень и не может надышаться. Нужно улыбаться… нужно… Мальчики не плачут – ложь? Если все, что было связано с этим человеком, – фальшь, то и это тоже? Слова и мысли застревают в горле, но глаза привычно сухие, стеклянные. Кругом обман, кругом притворство. И ты пытаешься казаться желтым, когда тебя вовсю ветер по частям разносит. А у одуванчиков нет колючек. Как им себя защищать?

***

Он не появлялся дома три дня. Да и в школе тоже. После разбитого окна в классе математики и вытащенных на всеобщее обозрение полуголых придурков в коридор, потасовки Хинуна с уже бывшим парнем Джисун, явиться на порог было бы забавно. Юнги не любит лишнее внимание. Видеть перекошенное лицо матери и слышать ее извечно недовольный, визгливый голос – не любит тоже. Лучше честно, пусть и грустно. Три дня он игнорировал мысли о том, что она может захлебнуться в собственной блевотине или заснуть с горящим окурком в руках – однажды половина их квартиры уже сгорела из-за этого. Он спал в подсобке на стройке, на которой работал по ночам, слонялся и поджигал что-нибудь где придется, чтобы заняться хоть чем-то, куда-то себя деть. Если ты не вернешься, то никто и не узнает, что на диване перед телевизором давно разлагается труп. У нее никого больше нет. Если он не придет и не принесет еды, она в пьяном угаре и не вспомнит о том, что должна была поесть. Она терпела все побои отца, потому что боялась навсегда остаться одной, остаться беспомощной, загнанной в угол, и теперь там оказалась. Теперь и он хочет оставить ее позади. Бросить единственного человека на свете, который в нем нуждается. – Ну блять, – шипит он, когда снова видит щелку между входной дверью и косяком. Отворяет дверь и с порога начинает недовольно читать нотации, неторопливо снимая обувь. Затем замечает, что макушка не маячит над креслом. Ее шея извивается, как выпущенный из рук шланг, на полу. Он на секунду замирает, пока сердце проваливается в пятки. – Сука. Он подлетает и падает рядом с ней на колени. Ее тело бьется в судорогах, а лицо заливает пена. Но фоне раздражающе тарахтит без умолку диктор, отчего появляется жгучее желание ударить по его размалёванной роже. Он переворачивает ее на бок, чтобы не захлебнулась. Руки ледяные и синючие. Блять. А если бы он не пришел? Если бы, блять, опоздал? Задохнулась бы от своего передоза и все. Ее все еще потряхивает. Он бьет по карманам и понимает, что телефона нет. Вскакивает, спотыкаясь, и бежит к соседней двери, снова прижимая ладонью кнопку до упора. Снова пронзительная трель. И молится, чтобы открыли. Только – кому? Открывает Ботан. Обеспокоенно смотрит на его передернутое от страха лицо. – Телефон, блять, дай, идиот, – рявкает он. И зачем-то добавляет: – Моя мать подыхает. Чимин быстро семенит обратно и выходит, протягивая ему свою кнопочную мобилу. В кончине сотни других таких же зачастую принимал участие он, Юнги. Он выхватывает его и тут же вызывает скорую, захлопывая дверь прямо перед любопытным лицом. Судороги прекратились, и пена больше не шла. Она, вроде бы, дышала, но была в отключке. Трясло теперь его. От слепого страха и слепящей злости. Какого хера? Как же заебало! От мысли, что он чуть не потерял мать пару секунд назад и все еще может это сделать, сводит легкие, и он хватает ртом воздух, а все равно не может нормально вдохнуть. Сбрасывает телевизор с тумбочки, и он, свалившись на бок с диким грохотом, притихает. Бьет по стеклу экрана, пытаясь стереть с сетчатки изображение сраного диктора с каменным лицом. А на полу такое же каменное лицо матери, посиневшее. |Синий|. Один из тех цветов, которые он ненавидит. Синие лица у покойников или у пьяниц, вздутые синие вены на бледной коже тонких рук, синий – океан без дна, в котором только тонуть, а Юнги боится воды после того, как батя топил мать в ванной. Синие ресницы у васильков. Он разглядывает их, лишь бы не смотреть на ее лицо. На немного виноватый взгляд, как будто просящий о жалости или снисхождении. Эта ее убогость противная до оскомины, поэтому он смотрит на синие васильки, которые тоже ненавидит, но которые принес, ведь их так любит его мать. Пусть медленно увядают в прозрачном стакане с водой. – Спасибо, – ловит его взгляд и неловко хрипит она. Он невнятно мычит, продолжая отсутствующе разглядывать цветы. – Я… я думала ты не придешь, – неуверенно признается она, пережёвывая паузу. От катетера в ее руке бежит трубочка к капельнице. Поржавевшие трубы покрашены сверху белой краской, от пола воняет хлоркой, а в воздухе запах прелости и дешевого порошка. Как хорошо, что он здесь ненадолго. Нужно еще убрать весь срач, наведенный дома. Потом сходить и разобраться со всем в школе. Еще, может быть, отметелить снова Пак Чимина, потому что он чертовски по этому соскучился. Просто было, когда не сдерживаешься, когда бесит – и бьешь за это, потакая внутреннему животному. За спиной Тэхен, который сожмет плечо, когда хватит, край. И ни вопросов, ни ответов, ни надежды, ни тупых разочарований. – Я и не хотел, – безразлично жмет плечами он. Все же одаривает ее мимолетным взглядом. – Да загнешься ведь, и некому позлорадствовать будет. Ее глаза поначалу на секунду растерянно замирают, и, словив его взгляд, она усмехается. В такие моменты ему даже кажется, что он перестает ее ненавидеть. Стук Такой внезапный. Снова он не слышал шагов. Сейчас урок, и Чимин снова прогуливает математику. Такими темпами он станет отставать, и перестанет быть хорош в единственном, в чем может. По правде говоря, учеба – это все, на что он способен. Это убого. – Эй, – окликает бархатный голос Кима, что словно боится произнести его имя. Он шкрябает выцарапанную на двери – кажется, канцелярским ножом – надпись «Ли Джисун – грязная шлюха», не решаясь ничего произнести. Юнги, скорее всего, нет в школе – он не проверял, – ведь его не было вчера и позавчера тоже, но он прячется не от него. Просто… здесь тихо. Спокойно. Здесь стены голой правды под штукатуркой детской злобы, подростковой жестокости и водопада чужих слез. Здесь ни один плакал, это точно, – но ведь мальчики не плачут? – Его нет, – подтверждает Тэхен. Садиться на грязный пол, опираясь на дверцу с той стороны. Кажется, кто-то заходит в туалет, но Ким прогоняет их, и снова воцаряется тишина. Его нет, и это не успокаивает нисколько. Порождает только еще больше и больше вопросов, лишних мыслей. Где он пропадает? Что случилось? Что с его матерью? Квартира пустует – он осмелился заглянуть вовнутрь и позвать, но дальше этого не зашел. Все реки вышли из берегов. Непривычно приходить домой и не видеть туфли отца возле порога. Непривычна тишина, стоящая в квартире спертым воздухом. Нет больше разговоров родителей ни о чем, тихого смеха мамы, похожего на перезвон весенних колокольчиков, и уставшего голоса папы, рассказывающего о забавном случае с работы. Нет той атмосферы, пропахшей печеньем с корицей и лилиями, в которой можно было потеряться и забыть обо всем. Утонуть, как в папином любимом зеленом пуфике. Есть только неуверенная улыбка матери поверх хмурого, вымученного лица, потерявшего цвет. – Но он вернётся, – по-своему оценивает его затворничество Тэхен. – И все начнется по новой. Тебе не надоело? Чимин шмыгает носом, ковыряет застежку рюкзака, стоящего на коленях. Глаза горят от застывшего, неморгающего взгляда, но слез все равно нет. Потому что мальчики не плачут. – Тебе нужно просто противостоять этому. Сказал Ким Тэхен! Ты даже не решаешься произнести мое имя, боясь, что Чонгук завернет из-за поворота. Погодите-ка… он сказал это вслух или просто очень громко подумал? Несколько секунд виснет тишина. – Я думаю, ты достаточно силен для этого, Пак Чимин. Не каждый сможет улыбаться с кровавыми потеками на руках. В глазах чуть мутнеет. Разноцветные надписи, разных шрифтов, размеров и направленностей смазываются в одну несуразную кляксу. Ветер, врывающийся в приоткрытую форточку, забирается под воротник рубашки, и он ежится от холода. – Не нужно укорять меня. Если ты не изменишь ничего, никто не сделает это за тебя. Уйди. Не хочу это слышать. Он просто Пак Чимин. Всего лишь Пак Чимин. Песчинка на пляже Вселенной. – Ты просто сам ненавидишь себя, вот и позволяешь другим себя ненавидеть. Ненависть – это слишком сильно. Ненависть – слишком много для него одного, такого мелкого и незначительного. Может, просто немного презрения? Слова Тэхена забираются глубоко, прорываются мелкими червями, копошащимися в груди дискомфортным волнением, но не решающимися полезть в голову. Где-то там, далеко, капля за каплей падает с крана в раковину, в пустоту. Чимин крутит в руках тонкий черный маркер, а мысли в голове немеют. Сколько для молодежи значат простые надписи внутри кабинки школьного туалета. Обыкновенные глупые слова, выцарапанные сгоряча или просто сдуру. А, может, просто кричать до одури об этом хочется, но так страшно? Он выводит с краю, возле ручки: «Я люблю своего хулигана» Вздох перебивает. Трудно дышать. А пальцы дрожат, и их сводит – ломает холодом, безумием. Свежий воздух душит, как самый густой, жестокий дым. В окно – холодный и рассеянный свет перетянутого жестким свинцом неба, потому что солнце отказывается светить миру, где нет любви. Он нервно, почти раздраженно замазывает каракулями поверх и пробует снова. «Я люблю Мин Юнги» Потому что да. Не важно, изменилось ли что-либо в этом чертовом мире. Может, сместились звезды? Закрутились планеты? Он смеется. Тихо. Потому что так и есть. Потому что каждая мысль сводиться к нему. Карие глаза впитываются в это имя, тонут, как в болоте. От вязкой тины липнут пальцы, а на грудь давит грязь, не позволяя дышать, утягивая вниз. Мальчики не любят Любит, правда. И это скорее поражение, чем победа. Это патология. Это его личный крест, его личный грех, и платить только ему. Он смеется, нервно. Дверь снова не заперта, хотя квартира пустует. Ладно, красть все равно нечего. Не успевает Юнги зайти в квартиру, позади кто-то окликает. Он нехотя оборачивается на соседку в салатовой блузке, шелковом халате и домашних тапочках со слегка помятым пучком на голове. – О, это ты, – оживленно заключает она. Он терпеливо складывает руки на груди и ждет, сверля взглядом запертые створки лифта – смотреть на нее не хотелось. Эта женщина была слишком доброй и жизнерадостной для этой лестничной площадки. Это город слез, ругани и синяков. Так будьте, блять, добры… – Прости за то, что наговорила тогда, – говорит она, кутаясь в халат и шмыгая вздернутым носом. – Я уж было поддалась ложному впечатлению. Он хмурится недоброжелательно, на что она лишь улыбается тепло, будто за окном не дождевые тучи собираются, а сирень цветет под золотыми лучами. Юнги ненавидит сирень. Она воняет дико, и ее этот запах втискивается в каждую трещину и впитывается в каждую ниточку. Раздражение – аллергия на ментальном уровне. – Чимин мне все рассказал. Гвозди ввинчиваются в ребра. Хочется выдрать себе глаза, чтобы не видеть ее взгляда на себе. Это вы виноваты. Это вы воспитали себе слабака, черт побери! Идите к черту. – Спасибо тебе, Юнги, – искренне и тепло. Так, как никогда не говорила даже родная мать. Он одаривает ее растерянным взглядом. Скрипит лифт, перевозящий кого-то меж этажами. – За что? – бросает он с раздражением, передергивая плечами. Тушуется сильнее. – Поначалу я, конечно, подумала, что это ты, но я была так глупа… Чимин рассказал, что ты заступаешься за него перед обидчиками. Спасибо тебе большое! Он у меня такой – упрямый, но слишком добрый. Никогда не даст сдачи и будет терпеть до последнего. Хруст. Костей, кажется. В собственной голове. Я знаю. Я, блять, знаю. Хочет выкрикнуть ей в ответ: «Нет!» Это я! Это я, черт побери! Сжимает зубы до боли, почти до треска. – Я пойду? – Да, конечно, – мешкается она. – Погоди... Как мама? Все в порядке? – Все нормально, – бурчит он и скрывается в своей квартире, поскорее закрывая за собой дверь. Хватает первое – старые настольные часы, еще, кажется, бабушкины – что попадается под руку, и это что-то со всей дури летит в стенку напротив, с дебильными обоями в ромашку. Звенят пружины, гремит раздражающе механизм. А в голове лопаются натянутые струны. – Тишина! Чхве, Лим, руки на парту, чтоб я их видела! – строго командует молодая преподавательница химии, которой приходилось дирижировать всем этим хаосом. – Мне так нравится ваш командный тон, госпожа Ким, – томным голосом признается Лим, лукаво ухмыляясь и театрально водружая ладони на стол. С нарочитой усталостью прищуривает глаза: – Можно я буду звать вас нуной? – Молчать! – хлопает по его плечу стопкой с проверенными тестами, хмуря идеальные брови. Когда-то госпожа Ким пыталась выйти с ним на контакт. Говорила, что он не должен держать все в себе и может поделиться, если что-то его беспокоит, если его обижают, если ему страшно. Заверяла, что от него не отвернуться. Даже рассказала, что не так давно над ней самой издевались в школе. Но Чимин улыбнулся ей и сказал, что все хорошо. Потому что сложно было поверить, что на такую умницу-красавицу могли поднять руку даже соперницы. Она скорее походила на Ли Джисун, только юбка была подлиннее и мозгов побольше. Что она ему скажет? Не давай себя в обиду? Сделай что-нибудь? Никто не защитит тебя, если сам не захочешь? А он не хочет. Он и так прекрасно все это знает. И ему не нужна ни чья-то помощь, ни чья-то жалость. Никто не поймет, никто не поможет. Как можно влюбиться в своего хулигана? Учитель Ким разносит по их партам бланки недавнего теста, одаривая некоторых своими комментариями. – Чи Индэ, я ждала от тебя большего, – говорит она, прижимая ладонью лист перед недовольным смазливым лицом одноклассника. У Индэ самомнение раздуто, Индэ должен быть самым красивым, самым хорошим, самым умным – в общем, первым парнем на деревне – и не важно, какими путями. И тут вдруг ему в лицо брызгают разочарованием. Оно багровеет от злости, а глаза судорожно бегают по исправлениям, пытаясь уличить учителя в некомпетентности. – Молодец, Чимин, – она оставляет ему лист, даже не одаривая взглядом, и идет дальше. На верхушке красуется ожидаемая «А» красной ручкой. – Дай сюда, – командует раздраженный Индэ, выхватывая лист из рук и плюхаясь обратно на стул. Сверяет свой и его, бегая глазами по строчкам. – Какого хрена? – брови сбегаются, а глаза впиваются в лист. – Эй, извините! У него здесь тоже ошибка, вообще-то. Он трясет в воздухе тестом, не способный смириться со своим поражением. Чимин не шевелиться даже, не желая привлекать к себе лишнего внимания, вжимается в спинку стула и наблюдает за ним со спокойным равнодушием. Учитель оборачивается на него со своим колюче-строгим взглядом, который, она думает, ее защищает, и вскидывает брови. – Мне важен ход ваших мыслей. Он был близок к ответу и рассуждал логически, поэтому… Она думает, что пытается выказать ему свою поддержку. – Какого черта? Вы что, медиум, раз знаете, о чем он, блять, думал? – Попрошу вас не выражаться, – голос опускается до ноток стали, а она вжимает его в стул взглядом. Он и бровью не ведет, смахивает несколько спавших на лоб черных локонов и мнет в руке бумагу. – А я попрошу вас оценивать наши знания объективно, – огрызается он, сверля ее исподлобья. – А не по тому, что Ботан ваш любимчик. – У меня нет любимчиков, – отрезает она, сильнее прижимая к груди папку, словно она способна была укрыть от напора старшеклассника. – Ага, конечно, – фыркает Индэ, вскакивая с места. Склоняется над ним сзади, и его жесткие слова опаливают ухо резким ледяным дыханием: – Что ты делал с ней за это? Чимин и бровью не ведет, словно не замечает. Не видит, не слышит, не существует. Выведенная идеальным почерком госпожи Ли тема урока расплывается в глазах, невидяще упершихся в доску. – А, я забыл. Ты не по этой теме. Что, негодник, сразу с директором? С его губ срывается жесткий издевательский смешок. По спине бегут мурашки, словно кнопками по ней сыпят. Они вонзаются мелкими иголочками под кожу насмешливо, а сверху солью за шиворот – слоем потолще, чтоб помучился. Вокруг еще гуляет его шутка, но одноклассники быстро теряют к ней интерес. В окно залетает прохладный ветер с металлическим запахом дождя, будто крови. За ним не слышно птиц, не видно солнца. Оно не хочет светить миру, где нет людей. К концу дня на парте красуется свеженькое, едва подсохшее, корректором: «Пак Чимин – сучка директора». Он замечает затолканную между болтом и столешницей мятую записку. Удивленно сводит брови и расправляет клочок от листа в клеточку, исписанный знакомым угловатым почерком: «После уроков под окнами столовки. Это срочно.

КТХ»

Он настороженно провел большим пальцем по тексту. Тэхен никогда раньше не писал ему записок, но не появился даже зародыш сомнения. Что-то случилось. И всю дорогу на задний двор школы, в самый дальний закуток к окнам столовой, где тусуются только бездомные кошки и собаки, ожидающие харчей, он думал лишь об одном: о чем хочет сообщить ему Тэхен? Когда по приходу он никого не обнаружил, беспокойство появилось не сразу. Он заметил недоверчивые блики на стеклах, совсем не видно было собак. Ветер задувал по закоулку стен запах гнилых отходов из мешков в углу. Мутило. – Хе-ей! – задорно зовет чей-то неприветливый голос, и он шустро на него дергается. Они любят заставать врасплох. Индэ подбрасывал в руке пластиковую бутылку объёмом ноль тридцать три и ухмылялся удовлетворенным звериным оскалом. За его спиной парочка подпевал скручивали аккуратно дорогие пиджаки, чтоб не дай бог не порвать и не испачкать, и клали поверх портфелей. Чуть сбоку за всем с противной ухмылочкой наблюдал Чонгук, скрестив на груди руки, и, упираясь виноватым потерянным взглядом в покоцанный бордюр, за его спиной прятался Тэхен. Пронзает насквозь где-то в пустой груди, немного слева. Сразу все на свои места, кристально чисто, понятно. Все честно, правильно. Мы там, где и должны быть, мой милый друг. – Прости меня, Ботан. И снова боится позвать по имени, ведь впереди спина безжалостного Чонгука, который не потерпит убогой слабости. Потому что слабость – брешь в бронежилете, когда пули летят в спину без остановки. Когда либо ты, либо тебя. Ни один мускул не должен дрогнуть. – Спасибо, Чонгукки, за мной должок, – салютует ему Индэ, ослабляя ремешок часов, которые боится повредить, пока наказывает заучку. Наказывает за то, что сам оказался хуже. Чонгук ему кивает и взгляд хищный не отрывает от электрического напряжения между ними. От зависшей в невесомости смеси страха, презрения, злобы, желчи, растворенных в уязвимости. Смесь с запахом гнилых яблок и скисшего молока. Чимин игнорирует угрожающий взгляд Индэ, смотрит беспокойно за их широкие спины, на Тэхена. Тот без единого синяка выглядит побитым сильнее, чем он сам когда-либо. Внутри него сейчас такая каша из правильного и неправильного, из потерянного и уничтоженного, что он вряд ли понимает, что происходит. Чонгук узнал о его «промахе» и воспользовался своим влиянием на него, словно знал, словно видит насквозь. Легкие забивает едким дымом, слизью и грязью, давит на грудь чужим берцем. Его ангел-хранитель с ободранными крыльями. друг с кривой и маленькой буквы, авансом, но единственный. – Эй, ты меня слышишь? – грюкает Индэ, щелкая пальцами перед лицом. С размаху прилетает его ногой прямо в живот, отбрасывая безвольное тело к шершавой стене. А там, над головой, звенит и брякает посуда под монотонное шипение воды. Он оседает на пол от неожиданности, но даже не кривится. Это все? Юнги бьет сильнее. Индэ подтягивает вверх, впиваясь в шиворот цепкими пальцами. Его взгляд испепеляет горящим в глазах огнем несправедливой ненависти. Жаль, что не ненависти к несправедливости. – Самый умный у нас, да? – шипит он прямо в лицо. Чимин не особо его слышит. У него в ушах недавние слова Тэхена. Что, ты сам от них отвергся? – Смотри мне в глаза, когда я с тобой разговариваю, – цедит сквозь зубы. По привычке тело само выполняет приказ. Потому что безвольная кукла, марионетка, просто ковер у порога. Шепот на языке фантомный: «я ненавижу…», «ненавижу…» Не хочу я. Отпусти. Он бьет по лицу кулаком, примериваясь. Костяшки обжигают скулу, а от боли немеет пол-лица. Индэ точно знает, что ничего не получит в ответ, и усмехается с презрением, глядя на то, как он отшатывается, захлебываясь вздохом, натыкаясь хребтом на единственную опору – извечную каменную стену, к которой припирают, в конце концов, всегда. – В следующий раз ты завалишь тест. И будешь заваливать каждый тест до конца своей жизни, ты меня понял? – со сталью в каждом слове, чтобы не возникало ни грамма сомнения. Только страх должен течь по венам, потому что слабых всегда подчиняют. – Прости, я не могу, – против воли на лицо лезет привычная улыбка, и он прикрывает глаза, до дрожи в костях ненавидя каждый оттенок своего тихого, мягкого, податливого голоса. Индэ нехорошо смеется. Угроза зависает в воздухе разряженной пылью, словно перед ударом молнии прямо по его бесполезной черепушке. Руки начинает трясти в ожидании очередной сигареты, потушенной о них, как о дно пепельницы. Словно оживившаяся собака на лампочку. Он дергает свой галстук, расслабляя, втягивает через ноздри шумно воздух, поднимает с земли оставленную там бутылку. А взгляд Чимина бегает от его лица к медленно отвинчиваемой крышке и обратно. – Ты же у нас химик великий, так? – выплевывает он, отбрасывая крышку, что с цоканьем подпрыгивает на побитом асфальте. Он протягивает руку вперед, поднося бутыль из-под газировки к его лицу. В груди начинает ворочаться слабый ком ужаса. – Угадаешь, что это? – Стой! – вопит Тэхен, не способный больше сдерживаться. Чонгук держит его, перекрывая рукой поперек талии, сводя все его дерганья к бесполезному. – Прекрати, ублюдок, ты его убьешь! А Чимин не шевелится, как завороженный глядит на ровную поверхность кислоты в прозрачном сосуде с подёртой этикеткой. – Не убью, а всего лишь подправлю его макияж, – ядовито язвит он. В глазах напротив – безумие мутной перламутровой пленкой, и бешеный визг порванных тормозов. Не остановится. Чимин вжимается поглубже в стену, словно собирается слиться с каждой ее порой, впитаться каждой молекулой и всохнуться в проклятую школу, чтобы его призраком дети пугали друг друга на Хеллоуин. Перед глазами – картинки разноцветными мозаиками, бисером, просыпающимся сквозь пальцы. Чьи-то крики, холодный смех, вопль из соседней квартиры. Снег на улице, отмороженные пальцы, даже кровь, засыхая, превратилась в лед. Жаркий май, маки, закрой шторы, не смотри на гроб. Тетрадка, клей, первый ожог. «Лох» – перманентным маркером на новой куртке. Мамин день рожденья, разбитый нос и спертая украдкой вата. Все хорошо, прилетел мяч, прости, устал немного. Первое сотрясение, больница в первый раз, впервые – сломанные ребра. И боль в груди, как опухоль, тоже в новинку. Трепетный вдох от взгляда на помятые, влажные витые кучери выжженных в блонд волос, чтобы скрыть проблескивающую кое-где седину от жутких картинок из детства. Ее почти нет, но Юнги комплексует, боится, что кто-то заметит. Он знает. Индэ давит сильнее на бутылку, отчего жидкость поднимается к горлышку. Псих – будто не боится сжечь собственные пальцы. – Какого хера? Кто-то резко тянет его за рубашку назад. От испуга Индэ сжимает руку, и бутылка выплевывает из горлышка щедрый глоток кислоты прямо ему на пальцы. Он вопит, как резаный и отшвыривает бутылку в сторону, с побледневшим от ужаса лицом и сузившимися зрачками пялясь на свои ладони. Чимин быстро понимает, что пронесло, выдыхает и возвращает взгляд придурку-однокласснику. – Прекрати орать, – неожиданно даже для самого себя говорит он. Держится только на добром слове, все тело трясет почти как в судороге. – Твоя кожа не будет плавиться, как в фильмах. Быстро отведите его в медпункт. Орать Индэ не прекращает, а дружки пытаются утащить его в сторону черного входа. Чимин растерянно глядит на рассвирепевшего Юнги, что тяжело дышит, а под ногами у него валяется бутылка из-под разлитой кислоты. – Какого хера тут происходит, я спросил?! – он переводит взгляд с Чонгука на Тэхена, а с него – на Чимина. Хватает не успевшего слинять Индэ со спины и валит его на землю. Несколько яростных пинков по ребрам, пока его подпевалы стоят в растерянности, как бесполезные столбы. Насрать совершенно, что лежачих вроде как не бьют. – Юнги, хватит, его руки…– просит потерянно, совсем тихо Чимин. Мин сегодня совсем нервный. Резко оборачивается на него, одаривая таким взглядом, что Чимин успевает пожалеть, что однажды поступил в эту школу. – Не смей. Произносить. Мое. Имя, – цедит он, хватая за шиворот. Он в очередной раз оказывается прижатым к стене. Этим телом. Этими руками. Этим обжигающим злостью взглядом. – Пожалуйста, не злись, – просит он. Губы сами дрожат, сами растягиваются в вымученной улыбке, словно он на расстрел идет. Уже здесь, у стены. Лицо отца стирается. Мальчики не плачут Мальчики не Мальчики Глаза сами горят, словно в них и правда плеснули кислотой. Жгутся, мутнеют, картинка плывет. В ушах гонгом – слова Тэхена. Бам! Ты просто сам ненавидишь себя Я ненавижу, правда, ненавижу! Хватит. Бам! Если не изменишь, ничего не измениться Хватит! Бам! Я думаю, ты достаточно сильный Нет, я не могу. Нет, это не нужно. Это смешно. Тебе нужно просто противостоять Сделай же что-нибудь! Но у одуванчиков нет шипов. – Я люблю тебя, – с дрожью в голосе от страха, от сведенного горла. И с дорожками щедрыми, теплыми по щекам. – Хватит. Хватит! – Заткнись, – рычит почти, вдавливая сжатые кулаки в грудь. Впервые рыдает. Впервые просит пощады. Впервые настоящий. И нельзя признать, что мы одинаковые. Нельзя. Н е л ь з я Чимин чувствует чужие губы на своих губах, чужой влажный язык и соленый вкус собственных слез на двоих. Чимин не слышит, как где-то из другой вселенной Чонгук кричит возмущенно: – Какого хера, хен?! И где-то далеко, где-то высоко зажигаются звезды, крутятся планеты. А за спиной, в свежей грязи, цветут фиалки.