Дар

Вернувшись с одной из военно-дипломатических миссий, на которые он под началом Зика Йегера уже стал ездить, Кольт привез гостинцы. Нахватал на блошином рынке — там были разваливающиеся марлийские книги и подшивки старых газет, альбомы с бледными фотокарточками, грошовые марки со смешными рисунками. Красивый синий платок для мамы, расписанный портсигар для отца. А Фалько он подарил деревянную доску для дартс и узкие дротики с потрепанными перышками. — Вот еще что нашел, — сказал он, когда они вдвоем после ужина вышли прибраться во дворе, присел и достал из поясной сумки небольшой узкий сверток. — Наверное, подделка, иначе бы забрали. Странная штука. — Нож как нож, — пробормотал Фалько. Чуть изогнутое короткое лезвие давно, видимо, затупилось и складывалось не без труда, на рукоятке просматривалась местами протертая гравировка. — Приглядись, — Кольт провел по буквам указательным пальцем, — видишь? На старо-элдийском, который Фалько немножко понимал (и Кольт помог), можно было прочитать «Челюсть», а еще ниже «Титан». Челюсть-Титан, один из Девяти! — Тебе, — сказал Кольт, улыбаясь его изумлению. — Безделушка, но вдруг все-таки настоящий? Настоящий Титан-Челюсть пропал на острове демонов. Фалько взял нож только потому, что Кольт, хоть и не говорил, кажется, искренне верил, что тот когда-то мог принадлежать одному из элдийских шифтеров, а потом пропал — чтобы найтись выставленным в лавке старьевщика за бесценок. По странному совпадению почти сразу после этого приобретения Челюсть захватили и вернули обратно в Либерио; новым Воином стал Порко Гальярд, конечно же. И постепенно Фалько, разматывающий порой ветошь, чтобы полюбоваться, как славно он наточил нож, тоже почти поверил в его настоящесть. По правде говоря, ему этот нож был ни к чему — да и на мысли о вероятном будущем в статусе Воина бросала тень история старшего брата Гальярда, который, как шепотом рассказывал Кольт, погиб ужасной смертью, едва высадившись на Парадиз. Как-то раз Фалько набрался смелости и подождал Гальярда на тренировочном поле за главным зданием штаба. Гальярд, Райнер Браун, Пик и Зик Йегер часто бывали тут после работы, присматривались к кадетам и висели на перилах, болтая друг с другом и смеясь. От них веяло чем-то настоящим, правильным и слегка грустным. Фалько желал приблизиться к этому непонятному и красивому взрослому миру, но в то же время, наверное, немного боялся этого. — На пару слов, кадет Грайс? — хмыкнул Гальярд, оглядываясь на товарищей, когда Фалько подошел. Рядом стоящий Райнер с отсутствующим видом пялился на свою двоюродную сестру, упрямо наматывающую круги по полю, а Пик сидела прямо на ступенях, распутывая волосы, перемешанные налетающим весь день ветром, и тепло улыбнулась Фалько. — Я знаю, у вас недавно был день рождения, — краснея от собственной неуклюжести, объяснил Фалько. Всё он прекрасно понимал — он салага, шкет! А Порко Гальярд — он же крутой. И не общались они никогда. И выслушать Фалько он решил только из-за того, что тот брат Кольта, наверное. — Хочу вам отдать одну вещь. Она приносит удачу в бою, — сочинил он и понял, что провалится сквозь землю, если хоть кто-то из них засмеется. Нет — они слушали очень внимательно. Все. Его, шкета! — Неожиданно и приятно, — сказал Гальярд. — Ну-ка, пойдем, — позвал он, заметив, что Фалько мнется. Они завернули за угол, и Фалько достал из сумки с вещами нож, с удивлением ловя себя на смутном сожалении. Привык, привязался! Так глупо — привязываться к вещам. Тем более, что с ножами он не слишком-то умел обращаться. Просто рассматривал иногда вечерами, водил пальцем по надписи. Особенно когда по брату скучал. — Он настоящий? — выдохнул Гальярд, сразу обративший внимание на надпись. — Ого. — Не знаю. Кольт на развале нашел. Вряд ли вы будете использовать его по назначению... — Да вообще такие вещи лучше никому не показывать. — Да, — неловко согласился Фалько. — Просто я подумал, ну... Он должен быть у вас. И не только потому, что Гальярд сам теперь Челюсть. Вообще не только. Ведь у Гальярда когда-то был брат — и этот брат тоже был Челюстью. А самому Фалько отдал этот нож его старший брат, который однажды также станет Воином. Дальше шли такие сентиментальные мысли, что Фалько просто не мог их думать. Гальярд принял нож без лишних слов, с каким-то правильным пониманием, и потрепал его по голове. Фалько вздохнул разве что не с облегчением. Попробовал бы своим объяснить, почему, засмеяли бы! А Порко Гальярд — понял так. Гальярд сказал, что тоже хочет что-нибудь подарить ему. И подарит, вот только надо подумать сначала — что. Нет-нет, неуклюже ответил тогда Фалько, но Гальярд остановил его смешком: да брось ты. Но началась большая война. Шифтеры сразу попали на передовую, а их, кадетов, отправили на ускоренную военподготовку. Они знали, что скоро тоже поедут на фронт. Это ожидание волновало и заставляло выкладываться на полную. Фалько и думать забыл, конечно, о том своем подарке. Даже не знал, оставил ли Гальярд бесполезный ножик в одном из ящиков стола дома или взял с собой. Вряд ли взял, такие вещи «лучше не показывать». Так, на всякий случай. Ножу-то лет сто, не меньше, и даже если он настоящий, элдийский (от таких мыслей Фалько становилось немного стыдно) — он всё равно уже безделица. Когда-нибудь, когда всё страшное в мире исчезнет, а люди перестанут рвать на куски тех, кто им не нравится или просто отличается, — кто-нибудь из потомков Гальярда, или потомков его друзей, любой, кому достанется этот ритуальный нож, сможет передать его в какой-нибудь музей, посвященный древней элдийской истории. Так думал Фалько. Вдруг и правда — настоящий? Поэтому Фалько не беспокоился. А Гальярд и без той сочиненной им от волнения ерунды был удачлив в бою. Точно для Челюсти и родился! Славные подвиги воинов кадеты и новобранцы передавали из уст в уста. Все хотели быть, как они, все восхищались ими. Прошли месяцы, и кадеты начали участвовать в боях. Война оказалось очень далекой от тех сказок, которые им рассказывали дома и в штабе. Далекой даже от осторожных откровений Кольта. Даже Габи Браун было плохо, ее рвало после первого боя, а потом ночью — Фалько случайно подсмотрел — она тихонько плакала, укусив себя за кулак и спрятав лицо в подушке. И Фалько, который вообще-то не любил врать, писал домой такие же письма, как и все остальные ребята: «Дорогие мама и папа, у меня всё хорошо! Мы успешно продвигаемся на запад и уже сегодня-завтра достигнем морской крепости. Скучаю! Ждите, я вернусь с победой во имя Марли и Элдии!» Этого ему никто не объяснял. Это, наверное, и значило быть взрослым. И ведь они действительно победили, хотя ему иногда казалось, что всё напрасно. Но — победили, и почти все близкие друзья остались живы. Уже сидя в поезде, который мчал домой Воинов и лучших кадетов, и осознавая произошедшее, Фалько принял решение, что ни за что не позволит Габи стать шифтером. Это были плохие неправильные мысли, но он был отчего-то убежден в том, что она должна умереть склочной бойкой старухой, окруженная десятком внуков, не меньше. Прожившая долгую-долгую, счастливую жизнь. Так и будет, решил он. После разговора с Райнером Фалько никак не мог уснуть. И не только от собственных размышлений, но и потому что ему не давали: солдаты всё еще хрипловато басили военные гимны и костровые песенки, путаясь в словах, а напившийся Кольт вел себя, как ребенок, и никак не мог угомониться. Ощущая именно себя старшим братом, Фалько с помощью бодрствующего Гальярда смог-таки загнать его в постель. Потом Гальярд выбрался в тамбур, уселся у открытого окна и, крепко задумавшись, глядел на пролетающие пейзажи. — Пахнет морем, — сказал он, поглаживая заношенный обшлаг. — Скоро приедем, — осторожно ответил Фалько и забрался на другой край подоконника. — Не люблю этот запах, — Гальярд отвел глаза от окна. — Почему всё еще в строю? Фалько пожал плечами. С Гальярдом ему было просто, пусть они никогда, в общем-то, близко не общались. О дружбе с ним, как с Воином, при таком разрыве в возрасте и положении, понятное дело, речи не шло. Просто Порко Гальярд был как будто понятнее закрытого Райнера, и уж тем более — Зика Йегера. Даже Пик, несмотря на милый характер, казалась Фалько чужой. Видимо, потому что была девушкой. И смотрела постоянно с такой лукавой хитрецой, что у Фалько каждый раз невольно краснели уши. — Эй, малой, — с улыбкой позвал Гальярд, — смотри-ка. Он залез рукой в глубокий карман и вдруг выудил тот самый складной ножик. Фалько сразу его узнал, хотя прошло уже четыре года, да и рукоять значительно пообтерлась. Порадовался сдержанно — значит, не валялся в комоде. Гальярд проделал в рукояти небольшое отверстие и пропустил через него цепь. Сейчас цепь привычно легла ему на запястье. Также привычно пальцы пробежались вниз-вверх, ощупывая щербинки, оставленные элдийскими словами; подбросили легко и легко же поймали. — Как амулет, — объяснил Гальярд. — На удачу. — А-а, — ответил Фалько, и губы его тоже расплылись в улыбке. — Я помню, что обещал сделать ответный подарок, — сказал Гальярд. — Но, понимаешь, не придумал еще, что. Скоро придумаю, обещаю. А теперь иди-ка спать. Детям нужно хорошо спать. — Да не надо мне ничего, — смущенно отозвался Фалько. Гальярд только цыкнул: иди-иди, мол. — И я не ребенок, — добавил еще Фалько и спрыгнул с подоконника. — Ну да, ну да... Они вернулись домой. Вот только Гальярд так ничего ему и не подарил, не успел. Наверное, собирался после фестиваля, после сбора послов и выступления Вилли Тайбера. Не получилось. Весь тот месяц, что Фалько жил на ферме, он вспоминал себя прежнего, наивного, и всё думал — что бы я сейчас написал родителям и брату?.. Он думал об этом, чтобы отвлечься от тоски по дому и переживаний за дурацкую Габи. Чтобы отвлечься от собственных тяжелых мыслей. «Папа и мама, у меня всё очень хорошо! Мы с Габи Браун очень сблизились. Она, конечно, вредная девчонка, но я за ней присматриваю! И вообще я думаю, что очень ей нравлюсь. Мы работаем — много, но куда меньше, чем в штабе. Это очень странное место, но у меня всё в порядке. Не переживайте. Я вернусь...» Не рассказывал бы он им правду. Только Кольту, наверное, смог бы. И, быть может, Гальярду, который должен что-то понимать. То, что Фалько сам не понимал до конца. Потом Фалько приснилось, как будто снова был в гетто — на каком-то общем празднике, где они вчетвером с друзьями ели мороженое на маленькой площади. Габи много смеялась и сидела рядом с ним на скамейке — так близко, что он чувствовал, как приятно пахнут шампунем ее причесанные и заплетенные волосы. Удо опять рассказывал что-то умное, поправляя очки, а Зофия рисовала на брусчатке цветными мелками. И дома Фалько, он знал, ждали родители и Кольт, который уже передумал становиться Звероподобным — во сне так можно было! А неподалеку от их маленькой компании гуляли по ярмарочным рядам воины, даже Зик с ними — он никого не предавал. И красивая веселая Пик, и полный сил Райнер — это он угостил их четверых мороженым, а еще обещал принести сладкие пудровые пышки и теплый морс. И Порко, который держал под мышкой какую-то коробку, перемотанную лентой, и, увидев это, Фалько вдруг с приливом восторга вспомнил, что у него сегодня день рождения. Этот сон, после которого Фалько проснулся с колотящимся сердцем — странно, но он был последним событием мирного затишья. Уже на следующий день они с Габи вновь попали в беду. Рана на голове сильно кровила, и Фалько еще долго не мог прийти в чувство. Когда события идут быстрее, чем можно осмыслить, проще простого потерять себя в них. Фалько тоже потерял себя. Разумеется, в этом не было его вины: просто так случилось, что к нему в организм попало биологическое оружие, сделанное Зиком Йегером для парадизовцев, и так случилось, что они с Эреном Йегером захотели, чтобы оно сработало. Последним, что видел Фалько, было испуганное лицо Габи и ее тянущаяся к нему рука. Последним, что чувствовал Фалько, были руки Кольта, обхватившие его с отчаянной нежностью. В странной попытке остановить взрыв, который нельзя было остановить. Первым, что ощутил Фалько, были слезы на его щеках и солоноватый вкус пересохших губ, по которым он всё проводил языком. Первым, что увидел Фалько, был измотанный бледный Гальярд в разорванной шинели. Тот сидел рядом на коленях и неуклюже хлопал Фалько по плечу. — Ко-о-ольт, — проревел Фалько, сбрасывая его руку. — Ко... Кольт!.. Гальярд подождал, когда он наревется и немного успокоится, и знакомым движением — точно это он был его старшим братом, а не Кольт, исчезнувший в солнечном огне — убрал волосы со лба Фалько. Тот замер. Гальярд заставил его поднять голову и, смотря твердым взглядом, сказал — чуть сипло, но спокойно и даже ласково: — Я наконец-то придумал, что такого подарить тебе, маленький Грайс. Фалько заморгал, пытаясь разглядеть скрытое в тени лицо. Как назло, черты всё больше теряли четкость, размывались — точно Фалько засыпал. Или, напротив, просыпался ото сна. — Галь... — он протянул руку, но ухватил ею один только серебрящийся песок. Светящиеся песчинки окутывали Фалько, висели перед ним в воздухе, приятно касались лица. Куда ни погляди — везде были они. Он дышал ими. — Гальярд, — позвал он еще раз, не особо надеясь. Ему не ответили, но в груди немного потеплело. Фалько положил на нее ладонь. Слезы высыхали. Было такое чувство, будто одновременно в нем что-то появилось, но что-то и исчезло навсегда. Он сидел, окруженный серебряным песком, не решая двинуться, и во все глаза смотрел на длинные полосы расплавленного металла, уходящие в такую темную невозможную высоту, что перехватывало дыхание. И вот — наконец — он понял... «То, что я дарю тебе, нельзя потерять или случайно забыть дома. Это нельзя куда-то унести и потом забрать. То, что я дарю тебе, останется с тобой навсегда. То, что я дарю тебе, почти ничего не весит, но режет лучше всякого ножа. Ты никогда не сможешь забыть о моем даре. То, что я дарю тебе — это и я сам тоже. Прими мой дар, пожалуйста, и никому его не отдавай. И прости за него, если что. Пожалуйста, Фалько. Живи».