Когда дома

Замок гудел, казалось, в прямом смысле. За дверью то и дело раздавались быстрые шаги, иногда тихая ругань и бряцание. Мар надеялся, что посуды или чего-то такого. Мирного. Просто слуги готовятся к празднику. Может быть, им даже весело. В конце концов, почему бы им не радоваться? Новый господин приказал устроить веселье. И для слуг тоже. Для бет и омег, которых Мар даже никогда не видел, но которые все это время кормили его, чистили его одежду, согревали его комнату зимой. Мар часто думал о том, как им живётся там, за пределами гарема. Их уютного, просторного крыла, которое он так и не научился любить. Иногда хозяин брал туда омег, выросших в совсем бедных семьях. Мар видел, в какой восторг приводили их тонкие занавеси и золотистый свет из окон. И жаркий камин. Подушки и шелка одежды. И думал, что должно быть, искрился когда-то и сам. Мар не мог вспомнить. Но вряд ли он чем-то от них отличался. Родительский дом вспоминался теплом, вечным сумраком и запахом вкусной еды. Он помнил, хоть и смутно, крепкие, бережные руки родившего его омеги. Лицо стерлось из памяти напрочь, а вот ощущение осталось с ним насовсем. Это был последний раз, когда Мар ощущал себя в безопасности, и он держался за это чувство как только мог. Иногда, с некоторых пор, Мар думал, что мог бы дать его другим. Совсем юным омегам, которых так любил брать в свой дом их господин. Даже старался. Утешить дрожащих, не способных уже даже плакать под утро. Быстро потухающих, что бы он ни делал. Вот только что он мог им сказать? Что он мог им дать, кроме ничего не меняющих касаний без боли. Бесполезного своего участия. Да ещё мирного, мягкого запаха, ничем не напоминающего прожигающий насквозь запах альфы. Он слышал когда-то — может, даже от папы-омеги, — что альфы дают своим омегам защиту. И должно быть, это в самом деле было так. Мар жил в тепле и сытости. В одних руках. Из которых его выпускали, лишь если омега заслуживал наказание, или когда господин — в хмельном веселье или желая приблизить к себе кого-то из альф-соратников — делился им с кем-то еще. В последнее время все чаще. Мар так старался, боялся и вздохнуть лишний раз. Но давно не желанный, старый омега злил, казалось, просто тем, что имел неосторожность попасться хозяину на глаза. Он не знал, отчего господин не прогонит его, не отправит следом за теми, кого заменил. Раньше Мар думал, что может, для какого-то другого альфы он мог бы оказаться не так уж и стар. Тем более что слуги так старательно сохраняли его красоту. Не знал, куда деваются впавшие в немилость омеги, но позволял себе — со страхом — мечтать, что там может быть хоть чуточку лучше. Боги с ними, с занавесями и подушками! Лишь бы засыпать, не вздрагивая от каждого шороха. А потом перестал. Должно быть, в самом деле его некому было даже подарить так, чтобы не оскорбить никчемным подарком. Мар просто жил. Боялся. Терпел. И отдавался любому, кому хозяин прикажет, уже ни на что не надеясь. Старался лишь не разозлить ещё больше, дать удовольствие, такое яркое, чтобы его не захотелось усилить жестоким каким-нибудь развлечением. Мар больше не плакал. И не ждал ничего. И сейчас вот, когда все вдруг изменилось, не мог просто взять и начать. Не помнил уже, как это делается. Но посматривал на других омег, сбившихся в кучу и ожидающих вообще всего что угодно. И хорошего, и плохого. Вчера, когда бета-управляющий пришёл к ним, чтобы сообщить о смерти хозяина, они замерли в искреннем ужасе. Просто оттого, что привыкли пугаться. Упала ли драгоценная чашка, крикнула ли в саду птица. Приказали ли им нарядиться. Вот и тогда был только страх. Бета сжалился и рассказал, что случилось это далеко. В столице. Господин был схвачен людьми их правителя и казнён за измену. Но что бояться не надо. Его дом не разграбят, не придут к ним с оружием. Что все имущество, включая и их, отходит к альфе, раскрывшему заговор. И что альфа этот совсем не чужой. Это сын их покойного господина. И без того его законный наследник. Бета ушёл, а омеги постарались припомнить. Может, кого-то и звали к наследнику. Только вот не всегда альфы им представлялись. И там, где гарему надлежало прилюдно присутствовать, их прятали под покрывалами, не давая и взглядом перекинуться с кем-то извне. Никто его точно не вспомнил. По разговорам избранных слуг, которым позволялось приходить в их крыло, было известно, что их новый хозяин служил в столице, в секретной службе правителя. И остался верен ему, а не своему отцу. И никто из них не знал, что это значит. Что вообще они, призванные лишь развлекать, знали об альфах? Мар не знал тоже. Хоть и мог бы, должно быть, рассказать о господине побольше. Он помнил этого альфу. До трёх лет брал его на руки, прижимал к груди и даже позволял себе открыто совсем улыбаться. Он произвёл на свет когда-то их нового господина. Но уже тогда их альфа пах альфой. Уже тогда Мар не мог думать о нем иначе. Какими бы синими ни были у господина глаза. Совсем как его, Мара. И какой бы копной ни пушились его вьющийся мелкими кольцами волосы. Какие бы трогательные ни были его пухлые щёчки. Он старался только, чтобы маленький альфа был сыт и счастлив. А в три года его забрали из омежьего крыла навсегда. Мар не знал, сколько ещё тот его помнил. Но ему немного теплее становилось от мысли, что точно дольше двух лет. Когда наследнику было пять, он пробрался как-то мимо охраны и слуг, в тот час перед рассветом, когда сон крепче всего. Пришёл в комнату к Мару и вдруг, ничем не выдавая своего присутствия, забрался к омеге в постель. И в последний раз назвал папой. Мар тогда испугался. И было чего! Никому из альф не позволено было сюда приходить! Но мальчик, которого он едва узнал, такой тот уже был тонкий и крепкий, ни следа детской умилительной плавности, так жалобно прижимался, так ластился. Омега не выдержал, обнял. Проговорил бессмысленное: «Я с тобой, все будет в порядке», — да так и пролежал до рассвета. Потом, конечно же, их нашли. Наследника отец наградил парой оплеух, а вот Мара. Ну да с Маром приключалось и не такое. Тогда, правда, реже. Все же, несмотря на роды, был он все ещё молод и красив. Он испугался только, что наследник, с такой наивностью искавший его защиты от неведомой беды, так рано поймёт, что спасаться-то некуда. Дергаясь под ударами плети, Мар не кричал и не плакал. Лишь мысленно уговаривал наследника не смотреть. И сам не понимал, почему это важно. Но тот смотрел, не отрываясь. Без испуга и сочувствия, будто раздумывая о чем-то своём, и вовсе не детском. Таким Мар его и запомнил. Маленьким альфой, смотрящим на его боль. И не понять было, что он там надумал. Больше Мар его никогда не видел, и рассказывать омегам ему было не о чем. Да и в любом случае скоро они должны были сами все узнать. Будет ли альфа им защитой, оставит ли хоть кого-то себе. Или разгонит, раздаст друзьям. Может, у него своих, столичных омег уже целый дом. А может, станет смотреть на их боль так же, как смотрел когда-то на боль Мара. Они просто ждали. Время шло и шло. Шум стих, к приезду нового хозяина все было, должно быть, готово. Омеги сидели в общей комнате, с их диванами, подушками и кадками с цветами. Смотрели в узоры ковра и молчали. Жались друг к другу в поисках иллюзорной поддержки. И вскочили на ноги все разом, когда распахнулась дверь. Вошедший в неё бета-управляющий, обычно спокойный и плавный, сейчас выглядел едва ли не испуганным. Видимо, новый хозяин хоть и был своим и, должно быть, вырос у него на глазах, а оказался грозным. А может, таким его сразу воспитывали, и бета просто уже знал, чего ждать. Омеги всхлипывали и хватали друг друга за руки, чтобы не зарыдать от страха и неизвестности, когда господин наконец добрался и до них. Бета поклонился так, будто не вёл его за собой, а лишь сейчас увидел. И церемонно представил гарему нового безраздельного владельца. Омеги замерли истуканами. И только Мар, которому нечего было терять, осмелился слегка приподнять глаза. Альфа все ещё был весь до циничного юным и светлым. И волосы его завивались светящейся золотом шапкой. И смотрел так же холодно и задумчиво, как в последнюю их встречу. Мар даже залюбовался было, пока на этот взгляд не наткнулся. Опустил скорее голову, в который раз в своей жизни глупо надеясь спрятаться. Он не знал, что теперь будет. Остальные омеги в этом гареме были совсем юными. Других покойный хозяин не терпел. Кроме него, Мара. Думалось даже, что, может, как раз потому, что он произвел на свет вот этого самого альфу. Наследника. Человека, предавшего своего отца казни. Станет ли он ценить давнюю заслугу Мара? Зачем ему держать в доме омегу старше его самого вдвое, к тому же такого, с которым не ляжешь даже для развлечения? А отдать, да куда? Кому он вообще нужен? Мар обмирал и обмирал, каменел все больше, пока альфа медленно, лениво прохаживался, рассматривал свою собственность. Поглаживал по плечам то одного, то другого, кого-то цеплял пальцами за подбородок, заглядывал в перепуганные, но такие хорошенькие лица. Им даже косметика была не нужна, но никто из омег красотой не пренебрегал. Все были разодеты и тонко накрашены. И пахли так сладко! Сам он ничего такого, конечно же, не сделал. Позаботился только, чтобы выглядеть достойным этого места. И все. Такой вот запоздалый омежий бунт. Умирал ведь от страха, но все равно как умылся, так и пришел. Альфа приближался все ближе, и отчего-то сами по себе у Мара потекли слезы. Тихие и почти без эмоций. Будто выплеснул их кто-то ему в глаза. Капали и капали. Он их не вытирал. Пошевелиться значило признать, что он еще существует. Что его сейчас увидит страшный хозяин. Но хозяин, конечно же, увидел и так. Добрался до него — не последним, просто дошел, так же неспешно. Но замер надолго. Мар стоял, опустив плечи, не смея вздохнуть, и все ждал и ждал, а альфа молчал. А потом тот приблизился, тронул запястье, как до этого мимолетно касался других. Мар вздрогнул и едва не отшатнулся. Что?! Почему?! Это же… нельзя?! Но господин произнес совершенно другое. Такое, что не могло даже причудиться Мару. Никаких «сладкий» или «милый». Альфа сказал: –- Папочка. Не плачь. Все будет хорошо. Мар дернулся, отшатнулся от него всем телом, хоть до этого недвижимым терпел все, что хотели с ним сделать. Вскинул на альфу неверящий взгляд. И едва слышно прошептал: –- Господин? Альфу будто качнуло за ним следом, толкнуло что-то невидимое, непонятное. И он не справился, упал перед омегой на колени. А потом обхватил руками за талию и уткнулся лицом в живот. Мар охнул. Когда-то давно вот так же цеплялся за него юный мальчик. Его… сын? Он сказал: «Папочка». Мар не слышал этого слова так давно, что успел позабыть. Он не смел, не решался присвоить себе маленького альфу тогда и теперь не мог понять, о чем говорит юный. Папочка. Нет. Нет-нет-нет! Он ведь… он только омега, которому посчастливилось родить господину сына. Хозяину, не себе. Он осторожно коснулся мягких волос. И припомнил вдруг, как назвали будущего господина. Позвал: –- Дорин? Ну… ну что вы? Зачем же? Омеги вокруг расступились, переглянулись непонимающе. Так не бывало, чтобы альфа вставал перед ними на колени. И уж, конечно, не бывало так, чтобы омега указывал альфе, что делать, а чего нет. Мар и сам вдруг понял, что сказал, отдернул руки испуганно, но господин поймал его за ладонь, притянул к губам. Поцеловал и прижал запястьем к своей щеке. И сказал совсем невозможное: –- Я так хотел тебя снова увидеть! А он… он делал тебе больно. И я не решился. Я боялся, что он тебя совсем… что ты… что больше тебя не увижу. Я думал вызвать его на поединок! Хотел забрать тебя силой. Но мы одна семья, он не принял бы вызов. Папа. Прости меня! Я ничего не смог сделать раньше. Он говорил так горько, и казалось, что искренне, что на долю секунды, самую крошечную, Мар поверил. И этому «папа», и этому «хотел забрать». Господин… альфа… сын хотел дать ему свою защиту. Да выходит, и защищал! Еще тогда, в пять лет, когда не осмелился еще раз прийти. Мар всхлипнул раз, другой. Слезы его перестали быть тихими. «Папочка, не плачь». Мар зарыдал. Он зажимал себе рот свободной рукой и самым мерзким, некрасивым образом плакал. Раньше его бы за это непременно наказали бы. Но сейчас все было не важно. А буквально через секунду рослый и сильный, такой грозный его сын оказался вновь на ногах, прижал к груди, как когда-то прижимал его Мар, и забормотал свои извинения-обещания. Все будет хорошо. Будет как надо. Никто больше никогда не обидит. Его папочка будет самым красивым, самым счастливым. Всегда-всегда. Мар не верил и верил. Он никогда о таком и не думал. Давно не помнил, как оно бывает, когда есть семья. Может, прямо вот так? Тепло и надежно? И когда говорят такое хорошее? Может быть. Ведь правда? Последнее он не выдержал и спросил вслух: –- Правда? Дорин только кивнул. И повел его прочь. От всех этих драгоценных подушек и занавесей, узорчатых стен и кадок с цветами. Куда-то еще. Где было сумрачно и пахло едой. А может, светло и воздушно. А может, как-то еще. Мар не знал, но очень старался поскорее припомнить – как это, когда дома.