руки по локоть в Вас

В первый раз — путь до него затянулся до тех пор, пока Фукудзава дважды не перепроверил причинно-следственные и не признался себе в очевидном — Дазая практически сходу охватывает тихий смех. Он только успевает распахнуть тяжёлые края многослойных одежд и слепо проследить пальцами по груди, ртом припав к напряжённой шее, — тут же его неприлично пробирает. Смыкается на натянутых жилах улыбка, рваные выдохи оседают на влажной коже, и в ухо гулко бьются чужие всхлипы, полные дурного веселья. Ослабев, пальцы соскальзывают с исчерченной рубцами кожи, и Дазай стукается лбом в собственные слюни, крючком согнувшись над закаменевшим Фукудзавой. Тот скупо думает о том, как опрометчиво ввязался во всё это, поддавшись нездоровому ребёнку. Было большой ошибкой идти на поводу у властного над сердцем прошлого. Следовало перепроверить трижды. Когда две крепкие ладони бескомпромиссно сжимают худые бока в явном намерении спихнуть, Дазая отпускает. Он замолкает, долго прижавшись потеплевшими губами под ключицей, пальцами забравшись глубоко дальше, к пояснице. — Отвратительное чувство юмора, — негромко говорит он, плавно перейдя на линию челюсти. — Не принимайте это на свой счёт. Чего-то подобного Фукудзава ожидал, и потому он не делает вид, будто бы такого объяснения ему достаточно. Просто признаёт: проще проигнорировать. Тяжёлым взглядом он смотрит снизу вверх на безмятежное лицо, сжимает запястье уперевшейся ему в плечо ладони. — Держи себя в руках. Инцидент исчерпан. Дазай не отвечает, улыбается одними губами и — соскальзывает на пол. *** В четвёртый раз они наконец-то оказываются на футоне, и, вжавшись в него под чужим напором, Дазай говорит только: — Вы будете смеяться. Голова его запрокидывается глубоко назад, остро вычерчивается горло, мажут по полу встрёпанные пряди. Фукудзава вновь замирает, до середины расстегнув мятую рубашку, и пережидает короткий приступ раздражения. Если бы в постели его привлекали игры ума, он давно бы спал с Рампо. Мысль злая, абсурдная, и от этого только хуже. — Над чем? — чётко спрашивает он, взяв Дазая в клеть собственного тела, вдавив локоть над тёмной макушкой. Дазай смотрит на него, — в плеске нездоровой радости Фукудзава различает тоску, голую и пустую, — и просто расстёгивает оставшиеся пуговицы, не говоря ни слова. Молча, в густо замедлившемся темпе, они продолжают. Поднявшись на колени, Фукудзава не глядя стаскивает носки, глазами прикипев к лежащему под ним Дазаю. Он вновь улыбается, слабо и отрешённо, глаза его прикрыты. Бинты крепко оплетают его по ногам и рукам, покрывают живот и худую грудь, сбившись лишь на шее. Дазай делает широкий приглашающий жест. Фукудзава смиренно выдыхает. Секс принимает исповедальный характер, и этого тоже следовало ожидать. Дазай практически не помогает, лишь послушно приподнимается, когда Фукудзава разматывает очередной виток, и стряхивает неаккуратные ленты бинтов в сторону. Он внимательно следит, не таясь, за тем, как к Фукудзаве медленно приходит осознание. Когда на Дазае ничего не остаётся, Фукудзава готов убивать — и ему точно не до смеха. — Потрясающая достоверность, согласитесь? — в голосе слышно непонятное удовлетворение. — «Есть раны, которые носят сильнейшие», так он говорил. Сил Фукудзаве отчаянно недостаёт, и не глядеть на знакомые росчерки хирургических швов он не может. Дазай поднимается стремительно, вжимается исполосованным торсом в его, цепляет локтём загривок, — и Фукудзава хребтом чувствует вздувшуюся линию шрама. — Каково же это — быть лучшим, Фукудзава-доно? — Замолчи. Сами собой руки обхватывают тёплую спину, длинно ведут вниз от самых лопаток, считывая и предупреждая новую неровность шва: косая полоса у середины позвоночника и толстая кривая, заползающая на бок. Собственные шрамы, лёгшие на чужую спину, чувствовать странно. Совсем неправильно — то, что на спине Дазая их на порядок больше, и ни один из них не боевой. Холодные пальцы проходятся ровно там же, где застыл рукой Фукудзава. Дазай обнимает его, пристроив подбородок на плечо. — Он не оставил нам ни единого шанса забыть его, — и тихо усмехается, будто бы это действительно смешно. В ответ Фукудзава зло прижимает шов к самой кости и чувствует, как его собственный отзывается призрачной болью. Вскрывший им души скальпель и наложившая швы игла, все они — все они — принадлежат одной руке.