Король-королева

В мутной темноте раннего утра он урчит у нее над ухом: в такую же мутную темноту ее мыслей. Урчит голодно-ласково, и внутри истерзанного тела всё сжимается от предчувствия. Король любит заниматься этим с утра; он согревается так — от нее, лежащей в тепле, на высоком камне, укрытом травами-листьями. (Она не спрашивает, где он бывает ночью. Язык не слушается ее, а от шерсти у него исходит запах сладко-влажный, гнилостный, хоть и легкий, истребляющий в голове все вопросы — хотя она не может до конца вспомнить: почему.) И сейчас, тем более, ей больше хочется спросить о другом. Это как нужда, как жажда. Почти что. — Где… львята?.. — Шевелится неповоротливый язык, пока король, текучий, как тень, и ломкий-ловкий, помогает ей поставить лапы в нужное положение. Наклоняется, прикусывая загривок — пока на пробу. — С Налой, — говорит Шрам. — Моя королева. Вы сами назначили ее воспитательницей. (Разве?.. Но хорошо, хорошо. И вот бы, глядя на львят, увидеться с Налой снова, снова вспомнить детские игры. Когда это было в последний раз?..) Шрам не дает ей задумываться долго; наваливается сверху, вцепляется зубами. Запах его-ночного делается острей. Она начинает дышать чаще, резче. Он двигается внутри — жестко, горячо, без жалости. Она — королева, она — залог будущего прайда; она должна родить многих, многих. И, желательно, маленьких самочек. Не наоборот. (Об этом она тоже не спрашивает — о том, правда ли видела сквозь сон однажды, как Зира входит в пещеру, а затем выходит со смирным львенком во рту: тем самым, который родился с пучками черных волос на лапах и раскосыми, почти как у самого Шрама, глазами. Куда Зира унесла его?.. Если бы она, выйдя из пещеры, увидела Зиру — то спросила бы, прыгнула, припугнула бы, лапой к горлу; но лапы плохо слушаются ее, почти так же, как язык и как мысли.) Ее первый помёт умер — она была слишком юная, слишком слабая (еще бы, жить на одних насекомых целый сезон!..), когда понесла впервые. Она лежала тогда, всё нюхала их, облизывала — окровавленных, бездыханных. (Она притворяется, что не слышала, что не помнит и не станет вспоминать никогда — как радостно вопила за выходом из пещеры гиена Шензи: “Ньежное мяссько! Мнх…” — на следующую ночь.) Ее мать умерла тоже, сказал ей Шрам спустя какое-то время после того, как убрали трупики львят. Умерла от слишком сильного горя. Легла под солнцем, как падаль. Дала антилопе (или какой-то ещё добыче?) размозжить себе голову. Потом Шрам сказал: ей, Симбе, надо есть. Иначе она не восстановит силы. И она ела, ела, несколько дней рвала и глодала большую тушу, притащенную гиенами взамен маленьких-мертвых — и кто добыл на охоте такую?.. Ела, не обращая внимания на темно-песочную шерсть, на явственный львиный хвост, на высохшие сосцы. Головы у туши не было; но голова всё равно — так она говорит себе — несъедобна. Утром и вечером Шрам приходил к ней спариваться — горячий, острый, неласковый. Он был единственным из семьи, кто остался у Симбы. Ей было больно, но она не сопротивлялась. Даже в тот, первый раз, когда гиены поймали ее, прятавшуюся после отцовской гибели, и привели. Тогда она, правда, ещё вопила, когда Шрам вонзался в нее. Так, что слышала вся Скала. Сейчас она когтями скребет по камню, извивается. Шрам неслышно-глухо рычит, вбиваясь сильнее. Сейчас она привычная, хотя внутренности и болят-ноют от постоянных, каждодневных совокуплений. (После родов он всё-таки прерывался в своей рутине — природное отвращение брало свое, — и потому ей смутно хочется скорее понести снова).

***

...после жаркого полудня Шрам ведет ее к водопою. Все звери по пути склоняются перед Симбой — перед королевой и ее соправителем. (Он говорит ей об этом, на ухо, звучно-убедительно, и шерсть у нее встает дыбом от его голоса, но звериные голоса, голоса добычи-и-прочих, она слышит тоже — даже если глаз не может поднять без того, чтобы дорога не разъезжалась под лапами.) Они идут медленно, как раз из-за ее шатких лап. Попив, она ложится у воды, как обычно, и смотрит на свое отражение. Львица в воде выглядит старой, как Сарафина — а в другой момент совсем львенком; но ведь, если подумать, оне не помнит, сколько сезонов точно прошло. Она помнит, что рожала — сколько? Три раза?.. Шрам лежит рядом, глядит цепко-внимательно. Тоже — на львицу в воде. Возвращаясь, Симба старается поднимать голову — выходит легче, но Шрам смотрит искоса, по сторонам, и ее взгляд невольно бросается следом, мельтеша, пока мир не закружится перед глазами снова. (Возвращаясь, она иногда видит в дальней от пещеры стороне, под деревьями, львят. Они играют со старшими львицами — одна из львиц совсем молодая, с перебитой задней лапой и голубыми, будто небо, глазами. Вторая — старше, хотя похожа на первую, и грустней. Симба не помнит отчего-то их имени и думает, что надо спросить у Шрама… Ведь эти двое почему-то кажутся очень близкими. Но утром она опять забывает обо всём, кроме — собственно — львят.)

***

...вечером, после того, как закончит сношать ее, Шрам щекотливо-нежно дышит ей в шею. Говорит, как шерсть Симбы похожа на шерсть Муфасы, как сияет даже в темноте пещеры, и будь она львенком-самцом, это бы ничего не переменило. Но даже засыпая, она знает — то ложь. Симба-самец не рожал бы Шраму. Симба-самец бы... Но сравнения с отцом приятны; под них Симба позволяет себе начать засыпать. (На ее прогретой подстилке снова лежит свежая трава, которую надо непременно пожевать вслед за свежим мясом, перед сном, для здоровья ее и львят; и на свежем же теплом мясе она порой находит млечный сок, который слизывает раньше, чем понимает, в чем дело — но так ей хотя бы не снятся сны, в которых беспрестанно кричат и хнычут, — и Симба не возражает). Шрам подкатывается к ней под бок и остается так на какое-то время. Накрывает лапой, что-то мурлычет, как колыбельную. Он — единственный, кто у нее остался. Дядя — у племянницы. Король — у королевы.

***

(— Надо же, травы, — ухмыляется Шрам. — Не знал. — Он накрывает лапой пучок. Принюхивается, слегка кривясь. «Род королей должен жить. Скала должна жить». — Старый павиан бьет посохом, чертит лапами в воздухе: понимай! Шрам понимает. — «Так будет ей легче. С самочьей долей. Но она — королева! Помни об этом». Шрам понимает больше, чем обезьяний якобы-мудрец: потому что сможет взять необходимость — и обернуть в пользу. Титул будет — не его, но его будут — детеныши, и прочие львицы, и даже гиены. Новый порядок. Сияющий, как выбеленная солнцем слоновья кость. И только потому, что выжившему львенку Муфасы суждено было оказаться самочкой. Впрочем, маленького самца Шрам всё равно бы не оставил в живых.)