Ван Ибо чувствует

      Когда это происходит впервые, Ван Ибо готовится к посвященному их дебюту концерту.       Ибо семнадцать, он полон стремлений и амбиций — весь мир у его ног, и грудь распирает от счастья и волнения каждый раз, когда он думает об этом; единственное, о чем думать не хочется, — о психологических проблемах.       Поэтому, когда дверь за Сонджу закрывается, и Ибо остается один в гримерке, стараясь выровнять дыхание и успокоить расшатанные нервы, — именно тогда появляется она.       — Меня зовут Анна, — представляется девушка. — У тебя тут… мило.       Кажется, она из Европы или что-то такое — Ибо не уверен, он вообще не уверен, что это реально; Анна обводит взглядом гримерку, останавливается на самом Ибо и улыбается, отчего на круглых щеках появляются ямочки.       — Ты первый раз, да? — Интересуется она, глядя на него чистым и добродушным взглядом. Ибо от него хочется сбежать, он сглатывает, чувствуя, как ладони становятся влажными. Он заторможено кивает, не понимая, что вообще происходит, и Анна продолжает: — Круто! Ребята не поверят!       Спросить, что за ребята и как она вообще сюда попала — Ибо отчетливо помнит, что в гримерку никто из посторонних просто так попасть не может, уж не спряталась ли она в самом деле, — не успевает: Анна исчезает, будто бы ее не было, а сам Ибо оказывается посреди какого-то книжного магазина.       — Что за чертовщина? — медленно и на выдохе произносит он, стараясь не паниковать. — Что происходит?       Голос его звучит глухо, будто бы сквозь толщу воды. Ибо делает шаг, и ноги, ватные и словно бы лишенные опоры, его едва держат — спотыкаясь, Ибо прислоняется к одному из стеллажей с книгами и закрывает глаза.       «Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять», — считает он, но привычная с детства терапия не помогает. Тремор тоже не заставляет себя ждать, и ему приходится прятать руки в карманах, стараясь унять дрожь. Грудь сдавливает стальными тисками — ни вдохнуть, ни выдохнуть; юноша хрипит, пытаясь получить желаемый кислород.       И паника — самая что ни на есть настоящая — охватывает его мысли, тело, лишая воли.       Ибо еще никогда не было так страшно. Страх липкими клешнями схватил сердце, держит его, глупое и ошалело бьющееся, в когтистом захвате — беги, беги как можно дальше, в никуда, во тьму, чтобы не достали.       Ибо и побежал бы — быстро, словно несущийся локомотив, — но не может.       — Эй, все хорошо? — спрашивают его, осторожно прикасаясь к лицу. Становится немного легче, по-настоящему легче, и Ибо открывает глаза, когда ровный и уверенный голос человека говорит: — Не бойся, все хорошо, мы не причиним тебе зла.       Ван Ибо семнадцать, и единственное его желание — танцевать, достигая вершины, открывать новые для себя возможности и чувствовать свободу, когда его привычный мир разрушается на глазах.       — Это нормально, — говорит Сяо Чжань, ободряюще ему улыбаясь, заставляя Ибо действительно поверить, что все остается по-прежнему и его здоровью ничего не угрожает. — Но мы поможем.       И Ван Ибо верит.       

***

      — Кластер, — объясняет ему Сяо Чжань, расположившись впервые на кухне квартиры, в которой помимо самого Ибо живет еще куча народу, — это все мы — Анна, я, Ривер, Пак Сын и ты. Все мы имеем что-то общее.        Он делает глоток из своей кружки, чуть задумавшись. Ван Ибо наблюдает за ним, сжав руками предплечья — защитный жест, но так, по крайней мере, он действительно чувствует себя в безопасности. Произошедшее пару недель назад в гримерке укладывалось в его голове слишком долго, и иррациональность происходящего выбивала из привычного спокойствия.       Ибо слушает спокойный голос Сяо Чжаня, наблюдает за ним неотрывно и верит. Потому что она, вера эта, кажется, то самое, что не дает сойти с ума. Он оборачивается назад, вглядываясь в темную гладь звездного неба и чуть ежится — у Сяо Чжаня в квартире сквозняк, она вообще настолько крошечная, что Ибо понятия не имеет, как жить в такой. Но его новый друг — Ибо хочет верить в это, как и в то, что он не сумасшедший, — никогда не жалуется: лишь улыбка на его губах, ласковая и ослепляющая, от которой у Ван Ибо в груди разливается какое-то странное тепло, и немного дрожат руки. В его квартире нет ничего лишнего — кажется, в ней вообще ничего нет, кроме спального места и крохотной кухни, по которой сейчас и ступает Ибо, осторожно и несмело, с любопытством трехлетнего ребенка осматривая интерьер.       — Как давно это у тебя? — спрашивает он, чуть погодя. Кусает губы, волнуясь, что ответа все же не будет — Ибо не сумасшедший, нет-нет-нет. И облегченно выдыхает, когда слышит спокойное и чуть задумчивое:       — Около года или, может, больше, — слышится тихий стук, а затем шорох. — Мне тоже поначалу было страшно.       Ибо кусает губы, молчит — слова рвутся неконтролируемым потоком, хочется спросить обо всем, что только можно и нельзя тоже; Ибо взрослый и достаточно воспитанный человек, он выдержит и будет вникать постепенно, иначе потом — увязнешь.       — И было так же? — он не выдерживает, разворачивается и замирает — Сяо Чжань в опасной близости от него. Ибо может видеть, как зрачки в глазах напротив расширены и как огромно в них собственное лицо — испуганное, бледное. Лишь алые губы выделяются на фоне. — Да?       Голос отчего-то хрипит, горло пересохло, словно он набрал в рот песка — вяжет, вяжет так, что невозможно говорить.       — Я думал, что схожу с ума, — честно признался мужчина напротив, осторожно убирая упавшую на лоб Ибо прядь волос. — Не очень оптимистичное чувство.       «Да, — думает Ибо, не дыша совершенно, — кажется, у меня так же».       

***

      — Я не хочу разговаривать, — говорит ему Ривер, когда Ибо случайно врывается в его — он вообще не понимает, где обитает этот загадочный парень, — очередное жилище.       Ибо кивает — он тоже не горит желанием общаться: устал после перелета и вереницы фотосессий со съемками в очередных рекламах, ему бы поспать, а не сидеть тут посреди разгромленной гостиной и быть кем-то вроде сочувствующего друга. Ему вообще-то вставать через шесть часов.       Они вообще с Ривером видятся за последние полтора года — Ибо и сам в шоке, сколько времени проходит с его первого «посещения» — раз третий или четвертый. Но, видимо, у Судьбы свои планы.       Он садится прямо на пол, подгибает под себя ноги и осматривается. Комната выглядит не лучшим образом: то там, то тут — практически повсюду — разбросаны предметы интерьера. Как будто их швыряли в хаотичном порядке, не особо заботясь о сохранности. Да и сам Ривер выглядит слегка помятым.       Они сидят в тишине — Ривер медленно курит, держа в руках портсигар, он золотистого цвета и с гравировкой, и пальцы Ривера сжаты на нем так сильно, что побелели костяшки; Ибо растягивается рядом, думает о предыдущих контрактах и понимает — устал.       Так устал от шоу-бизнеса, что внутри все потихоньку умирает. Начинает дотлевать, словно нехотя, но поражая особо важные органы. Сердце, знает Ибо, уже начинает черстветь.       — Знаешь, пацан, — Ривер переводит на него мутный взгляд, по которому ясно видно, что перед собой мужчина видит совершенно другого человека. — Никогда не верь женщинам. Они все — лгуньи.       Ибо кивает.       — Хорошо, — говорит он. А потом, чуть призадумавшись, добавляет: — Не люблю их.       В ответ Ривер смеется и, кажется, что его все же начинает немного отпускать. Он откладывает портсигар в сторону, касается большой ладонью головы Ибо и взъерошивает ему волосы. Так в детстве делал отец, когда маленький Ван Ибо говорил нечто глупое и смешное.       От воспоминания о родителе у него болит в груди.Ноет, тоскливо и тягуче, что появляется нестерпимое желание набрать номер. Просто чтобы услышать родной голос. Можно даже не говорить — тишина в такие моменты говорит сама, проникая в самое сердце, заставляя душу вывернуться наизнанку; обнажиться настолько, что от переполняемых эмоций можно грохнуться в обморок.       Ибо давно такого не испытывал. Со времен дебюта — точно.       Ривер встает, потягивается, а потом — Боги всемогущие, неужели действительно он собирается принять это? — протягивает ему портсигар и предлагает закурить.       — Я не курю, — говорит Ибо, когда от красноречивого взгляда становится неуютно. — И тебе не советую. Легкие и так ни к черту.       — Все, что нас не убивает, — делает сильнее. Слышал? — хрипло смеется Ривер, все же закуривая. Чиркает зажигалкой, и в темноте отчетливо виднеется красный уголек. — Так кто тебе нравится?       — Что?       Мужчина пожимает плечами. Так просто и естественно, заставляя своего собеседника теряться.       — Если не любишь женщин, — поясняет он, — то значит любишь кого-то другого? Мужчин? Или кого-то конкретного?       — Мотоциклы, — поспешно отвечает Ибо, не желая больше здесь находиться. Вопрос кажется ему слишком личным и смущающе-глупым, он отводит взгляд в сторону, потом и вовсе зажмуривается, облизывает пухлые губы и глухо продолжает: — Свою карьеру люблю, танцы. Лего собирать. Скучный вопрос, зачем задавать такие?       Когда Ибо открывает глаза, Ривера в комнате нет — Ибо в гостинице, прямо посреди номера, напротив зеркала, в котором отчетливо видно его красное от смущения лицо.              

***

      Он просыпается от кошмара. Сидит на кровати добрых пять минут, глотая судорожно заветный кислород. Снилось, будто бы он тонет и никак не может выплыть. Сучит руками, но закон Архимеда не действует: Ибо погружается во тьму глубин, давится соленой водой — легкие в огне, горят неистово, и каждый вдох причиняет нестерпимую боль.       И в голове — чистый вакуум. Ни единой связной мысли, и как бы Ибо не пытался привести себя в чувство — бесполезно. У него дрожат руки, он облизывает пересохшие губы и кое-как стаскивает себя с постели. В комнате тускло горит ночник, но его света хватает, чтобы добраться в относительной — так это теперь, да? — безопасности до коридора.       Душ не приносит облегчения.       Он лишь чувствует себя еще больше грязным, и, беря в руки гель для душа, кажется, в третий раз, задумывается: а что это изменит?       «Ничего», — думает Ибо и оказывается прав.       — Чувак! — налетает на него Анна, когда он выходит из ванной комнаты. И тут же щурится — яркий свет ослепляет, Анна живет в большом и шумном Нью-Йорке, прямо в самом его центре. Ибо еще не бывал там, но уверен — обязательно побывает.       Мечты же все сбываются, да?       У нее большая квартира прямо с панорамными окнами, оформлена в весьма специфическом стиле — да она вообще странная!        — Чувак, — вновь обращает на него своего внимание девушка, хлопая того по плечу. — Ты должен знать это первым! Я еду в кругосветное путешествие!       Ибо напрягается; с Анной, как с единственной девушкой в их «семье», Ван Ибо сложно. И дело не в том, что он ее стесняется — Анна классная, правда-правда, но что-то внутри Ибо каждый раз замыкает, будто бы какой-то механизм ломается, и лицо становится восковой маской, а тело — будто бы не своим. И чувство в груди такое острое, дикое — сбежать бы куда подальше.       Поэтому он старается контактировать с ней меньше.       Она, конечно же, все замечает, не задаёт — спасибо, Боги! — никаких вопросов и делает вид, что вообще ничего не происходит.       Словно бы ей все равно, понимаете?       Ван Ибо хочет так же. Но у него выходит так себе, если честно.       Анна, наконец, замечает, в каком состоянии застала Ибо — полуголого, в одном обернутом полотенце на бедрах и с затравленным взглядом. Она ухмыляется, щурит свои серые глаза и медленно, растягивая слова, говорит:       — А ты красавчик, — девушка обходит его кругом. — Пиздец, какой горячий, ух!       Кажется, у Ибо от ее слов горит не только лицо, но и все тело в целом. Он один — сплошное смущение; тело чешется, и опять хочется провалиться сквозь землю.       А она и вовсе этого не замечает: ходит по квартире, собирает вещи в сумку и что-то говорит, говорит и говорит. Иногда Ван Ибо думает, что ее рот никогда не закрывается. Будь ее воля — она бы забалтывала всех, кто готов был слушать. И не только их.       — Анна, — тихо говорит Сяо Чжань, появившись стремительно, выходя из какой-то комнаты — Ибо никогда дальше той, в которой и находился сейчас, не бывал и не знает, что скрыто за той серой дверью. — Ты смущаешь Бо-ди.       Вот так просто: «Бо-ди», будто бы они знакомы целую вечность, являются хорошими друзьями или же чем-то большим. Почему-то от последней мысли Ибо краснеет еще пуще прежнего и исчезает, закрывшись в собственной комнате так стремительно, словно Сяо Чжань может ворваться и сделать что-то ужасное.       А щеки предательски горят.       И кошмар, понимает Ван Ибо, принадлежал не ему.              

***

             Самым частым гостем Ибо бывает у Сяо Чжаня.       Он старше Ибо всего на шесть лет, живет с ним в одной стране и у них, если честно, практически не совпадают интересы, чтобы быть по-настоящему хорошими друзьями.       Но Сяо Чжань кажется Ибо тем самым человеком, с которым хочется поделиться первым успехом, неудачей или же — как сейчас — просто поболтать. У Ибо впервые за три недели свободный вечер, и он решает посвятить его единственному человеку, который всегда слушает.       Ибо с ним хорошо. Уютно и так по-домашнему тепло, что он сам совершенно неосознанно выбирает его для бесед и личных встреч. Никто из кластера не обижается особо — понимают, как говорит Чжань-гэ, потому что они все же находятся на одном материке, в одной стране и разница между их городами незначительна — всего несколько часов полета.       Они видятся пару раз, прогуливаются, обмениваются контактами в ВиЧате и постоянно болтают. Правда с графиком и популярностью самого Ван Ибо каждая такая из встреч оборачивается полным фарсом — порой им приходится бегать от фанатов часами, но Сяо Чжань никогда не жалуется.       Сам же юноша, если и дорожит подобными встречами, — трепетно хранит в собственной памяти, отрицая в мыслях саму причину, — но никогда не показывает этого.       Поэтому когда Сяо Чжань предлагает все же сделать перерыв среди личных встреч и вернуться к привычному, — Ибо нисколько не противится и ни о чем не спрашивает. Принимает как нечто само собой разумеющееся. Приходит как всегда, когда выдается свободная минутка.       Но, кажется, сегодня все же он пришел не вовремя.       Сяо Чжань выглядит весьма опечаленным, Ибо откладывает в сторону джойстик — он собирался показать ему крутую игру, в которую играл периодически в свободное время, — и подходит ближе, чувствуя, как внутри все замирает.       Чувствует, что сейчас что-то произойдет. Ужасное настолько, что у Ибо сохнет во рту, потеет все тело и заплетаются ноги. Язык — тот и вовсе немеет.       — Чжань-гэ, — тихо зовет его Ибо, с трудом произнося слова. — Что-то случилось? Мне уйти?       В комнате Сяо Чжаня слишком много света, от которого болят глаза. Как Ибо знает, Сяо Чжань — фотограф, немного художник и иногда певец. Сам Сяо Чжань этого бы никогда не сказал, но спасибо Анне — хоть в чем-то от нее есть польза.       Конечно, думать так — неприлично.       Они же не чужие друг другу.       По крайней мере, так всегда говорит Сяо Чжань.       Который сейчас слишком погружен в собственные мысли, не замечает гостя рядом с собой, и это одновременно и радует Ибо и печалит: в первом случае они не могут прочесть его мысли, и это хорошо, потому что только чужих в его голове не хватало — самому бы разобраться; во втором же — Ибо сейчас отчаянно хочет узнать, что у Чжань-гэ в голове.       Страх цепляется за его сердце липкими щупальцами, окутывая в кокон, как паук, плетущий на своей жертве паутину — быстро-быстро, плотно укрывая от окружающего мира.       Сяо Чжань не двигается, смотрит куда-то в камеру, и лицо у него бледное-бледное, почти синюшное. Губы плотно сжаты, руки немного дрожат. Словно снимок, что сейчас так притягивает его взор, может материализоваться в реальность.       Это ужасно.       Непередаваемо ужасно.       Ван Ибо больно — боль такая сильная, прошибает его насквозь словно свинцовыми пулями; его как будто расчленяют заживо — плоть отделяется медленно, кусок за кусочком, и Ибо чувствует себя так, словно бы находится на поле боя, где слышны лишь крики о помощи, стоны, и где разрываются снаряды.       И привкус во рту — горько-вяжущий, солоновато-сладкий; кровь во рту превращается в чернозем, и дикое, почти не контролируемое, но хорошо осязаемое, чувство страха вновь поглощает его.       А потом, словно по щелчку пальцев, все исчезает. Сяо Чжань поворачивается к нему, и на его лице радостная улыбка, он убирает фотоаппарат в сторону и тихо говорит:       — Привет, Бо-ди.       Сам же говорит, улыбается широко и открыто, но глаза — пустые, напряженный взгляд, немного затравленный.       Ибо тянет руку к нему и сжимает, не решившись дотронуться. Словно он не имеет никакого права.       Ему становится стыдно, предательский румянец жжет шею, и он спешит отвернуться.       — Чжань-гэ, я все же пойду, — добавляет он, впервые закрываясь от него барьером.       На душе так ужасно грустно, что Ибо падает на кровать и моментально проваливается в сон.              

***

      После этого вечера Анна проговаривается ему:       — Сяо Чжань твой фанат. Прикинь?       Она и Ибо — Боги, почему снова она? — сидят в какой-то кафешке. Точнее — это Анна сидит, а Ибо снова вторгается в ее голову как к себе домой.       Подобное бесит неимоверно, потому что Анна — не тот человек, с которым Ибо вообще хотел бы проводить время.       Из всего кластера тот по-прежнему может выделить только одного, но Сяо Чжань почему-то в последнее время ему совершенно не рад.       Как будто бы он, Ван Ибо, в прошлый раз его обидел. Но ведь не было ничего такого. Ибо даже и двух предложений нормально не сказал!       — Просто поговорите уже, — говорит она, жуя сэндвич и запивая его колой. Ибо морщится — как можно есть подобное? — а она как ни в чем не бывало продолжает: — Невозможно уже. Твои мысли в голове — та еще блевотина.       

***

      Если Ван Ибо скажет, что не понимает, о чем говорит ему Анна, — соврет.       Поэтому он лишь молчит.       Но думать продолжает.       Потому что не может не.       Мысли в его голове подобны разворошенному улью — туда-сюда, в хаотичном порядке, мешая повседневному укладу жизни. Даже менеджер заметил, что продуктивность подопечного снизилась, и требует от него решительных действий.       Ибо старается.       Правда старается, но выходит так плохо, но впору выть от тоски.       Информация, полученная от Анны, — будто бы она сделала это не специально! — крутится в его голове, заставляя его глупо улыбаться и чувствовать себя чуть ли не на седьмом небе от счастья.       — Пацан, — замечает Ривер, вталкивая его обратно в душевую. — Охладись, а.       Ибо хмыкает и пожимает плечами. Ривер открывает кран, и холодная вода льется на голову и плечи Ибо подобно горному водопаду. Он ежится, шипит, смеется — Ривер щекочет его как ребенка — понимая, что скопившееся внутри напряжение разглаживается.       — Дурак, — говорит Анна, набрасывая на его дрожащие плечи махровое полотенце. — Ой дурак, влюбленный.       Ван Ибо с ней согласен.       

***

      Пак Сын бросает в Ибо футбольный мяч и приглашающе машет рукой, когда Ибо решается на очередную «вылазку». Он не улыбается, наверное, никогда, но это и не важно — фальшивые улыбки Ибо терпеть не может; спасибо, он чувствует их кожей каждый день, от них тошнит и воротит, что Ибо тянет блевать чуть ли не постоянно.       — Привет, — здоровается с ним Пак Сын, и Ибо кивает. Ловит мяч, крутит на указательном пальце — Пак Сын наблюдает за ним, не отрывая восхищенного взгляда. — Где ты был?       Ибо не любит откровенничать с посторонними. Но Пак Сын отличается от посторонних — Ибо даже менеджеру многое не говорит, потому что не привык и не может до конца довериться; наверное, с Пак Сыном можно и пооткровенничать. Он же — часть незаменимой восьмерки, сросшейся с ним в одно целое, привязанное внутри так глубоко, и уже никогда не отвяжется.       Это вообще странно — чувствовать их так, словно они часть тебя. Словно ты — они по отдельности. Каждый вдох, каждую частичку тела, движение, ощущать на себе чужие взгляды — тебя собирают по частям, как страшную куклу из подручных средств и из остатков того, что было: твои глаза — разные, руки совершенно уродливы, а ноги и вовсе разной длины. И больно только в самом начале, когда тебя сшивают, потом — лишь эйфория.       Анна говорит, что не может описать, как чувствует их. И не только она одна такая — никто не может дать точное описание того, что чувствует.       Ван Ибо привык считать, что это что-то сродни полету.       — Нужно было проветриться, — он пожимает плечами, отвечая. Пак Сын понимающе кивает, будто бы Ибо доверил ему страшную тайну.       — И как?       — Еще больше запутался, — он смеется. — Нужен перерыв побольше.       — Просто заведи подружку, — советуют ему. — Хороший секс очищает мысли.              

***

      Он сам не понимает, как так вышло. Просто в одно мгновение чувства вспыхнули в нем как сухостой и горят до сих пор негасимым столбом.       Ибо бы переживать, но разве это что-то изменит?       Конечно же нет.              

***

      С крыши небоскреба хорошо просматривается город. Ибо свешивает ноги вниз, усмехаясь мыслям о том, что менеджера хватил бы удар, если бы тот увидел его сейчас.       Солнце слепит ему глаза, они слезятся — кажется, у него все же будет раздражение.       Но ему плевать.       Мыслями он далеко.       Если быть точным — в собственном сне: дыхание напротив обжигает, губы саднят и чешутся, а веки будто бы налиты свинцом — нельзя открыть.       Ван Ибо чувствует. Всем своим телом — чувствует, и его кружит, кружит в водовороте легкой эйфории и возбуждения.       Жарко, невыносимо жарко, будто бы в самом жерле вулкана или на костре — черт его знает, где он по-настоящему, но кожа просто горит и все внутри плавится от необъятного жара.       А Ибо так хорошо. Так хорошо, что больно — и хочется еще и еще, коснуться, прижаться, слиться, вжаться. Чтобы каждую частичку чувствовать собственной разгоряченной кожей, пробовать на вкус, зализывая раны-синяки и вдыхать аромат.       Он стонет, шумно дышит — и чувствует; чужие руки по телу, сжимают плечи, гладят бока, сжимают ягодицы. Горячие губы целуют, кусают, и кажется, что нет ничего, кроме них.       Но еще хочется не только этого — касаться самому, прижимать, гладить, посмотреть. Ибо порывается открыть глаза — не выходит: рука, чуть дрожащая, накрывает его веки, а ухо обдает жаром и тихим шепотом:       — Не сейчас.       А потом…       …потом Ибо становится не до этого.       Он сам — оголенные провода, обнажен так сильно, что не осознает ничего, кроме томного возбуждения и острой волны удовольствия. Его член обхватывают плотно, нежно, и ласкающий его язык скользит по выступающим венам, лижет уретру, спускается к яичкам. Ибо выгибается, хватает чужие плечи руками — они узкие, острые, кожа на них подобна бархату. Ибо сжимает их с силой, подается бедрами вперед, требуя еще и еще.       Перед глазами вспыхивает и гаснет Вселенная, оглушая почти до потери сознания; Ибо притягивает к себе своего партнера, не выдерживая, целует, глубоко и жадно, будто бы голодный. Вылизывает чужой рот, кусая нежные губы, ловя собственными тихие стоны. И не понятно, где чьи — они смешались, слились в одно дыхание на двоих.       Мучительно и сладко.       Тело в его руках дрожит, выгибается, прижимается сильнее, и Ибо не выдерживает — ловко обхватывает чужие ягодицы, вжимаясь членом в чужой пах и потирается, вскидывая бедра. А потом переворачивается, подминает под себя, срывая с мягких губ удовлетворенный вздох.       — Так? — шепчет он, проводя жадно по чужим бедрам. — Нравится?       Ему не отвечают, но это и не нужно вовсе.       Ван Ибо чувствует.       А дальше внутри него будто бы все замерло, зависло на одной пронзительной ноте, а потом и вовсе оборвалось, сорвавшись куда-то вниз с обрыва.       И Ибо прыгает следом, раздвигая чужие ноги коленом, приподнимая и прижимая к себе. Член болезненно ноет, истекает естественной смазкой, и хочется, невыносимо хочется, завершить дело до конца.       И не ему одному.       Его партнер спускает собственные руки вниз, обхватывает член Ибо пальцами, проводит по всей длине и говорит:       — Давай, — кусая ушную раковину. — Давай.       И Ибо подчиняется. Вставляет до самого основания, на всю длину, чувствуя, как возбуждение бурлит в нем безумным вихрем. Тело под ним дрожит, чужие руки сжимают его бедра, прося передышки, но Ибо не может — двигается все быстрее и быстрее, кусает манящие губы и шепчет небывалую нелепицу, сам не понимая совершенно ничего из того, что говорит.       Его бросает по реальности, удовольствие скручивается внизу живота острой волной, прошибающей все тело. Оно плавится, растворяется в окружающей действительности, расплываясь причудливыми узорами под самыми веками.       Он уже не хочет открывать глаза — так в раз острее, приятнее, жарче. Он губами перемещается чуть ниже, выцеловывая острый подбородок, шею, кадык, острые ключицы. Сжимает аккуратные половинки ягодиц, толкаясь глубже и сильнее. А потом…       Ловит хриплое дыхание, едва слышные стоны и, кажется, собственное имя, сказанное с такой томно-нежной интонацией, чувствуя, как липкое от пота чужое тело содрогается в оргазме. И кончает следом, вжимаясь в податливую плоть.       … просыпается в собственной кровати. Штаны неприятно липнут к телу, мокрые от спермы. Грудь ходит ходуном, перед глазами ярчайшие вспышки угасающих звезд, а на губах чужой вкус.              

***

      Подобные сны снятся ему еще три раза.       Ван Ибо думает, что сходит с ума.              

***

      Сяо Чжань его больше не посещает. Закрылся от него «барьером», и никто, даже глупая Анна не может, до него достучаться.       Это беспокоит Ибо куда сильнее, чем то, что он видит в собственных снах.       Которые, кстати, становятся достоянием для посторонних.       Анна смотрит на него лукавым и многозначительным взглядом, давит из себя хитрую улыбку, а Ибо в этот момент мечтает если не утопить ее где-нибудь в океане, то точно утопиться самому.       — Молодец, — говорит Пак Сын, хлопая его по плечу. — Завел подружку.       «Если бы», — он давит из себя фальшивую улыбку. Благо никто из них не замечает. Да и собственно ему плевать, если и заметят.       Ибо лишь кивает, и Пак Сын, отсалютовав ему двумя пальцами, уходит по делам. При этом так выразительно играет бровями, что Ибо тянет блевать.       Что он и делает, склонившись в одном из туалетов в аэропорту.       — Н-да, пацан, — хмыкает Ривер, облокачиваясь на раковину. Достает сигарету и прикуривает, задумчиво оглядывая его внешний вид. — Ну ты и пиздец, — подводит итог мужчина, и Ибо соглашается с ним.       — Ага, — говорит он, утирая рот бумажным полотенцем. Открывает кран и умывает лицо. А потом добавляет: — Подсматривать не хорошо.       — Вы бы ставили барьер.       — Что? — не понимает Ибо, и кажется Ривер понимает, что сболтнул лишнего. — Мы?       — Мне пора, — поспешно бормочет он, оставляя Ван Ибо полного недоумения посреди туалета.              

***

      Ибо знает, что слова — неважно какие — имеют значение. Смысл скрыт даже в простых и глупых, просто нужно копать глубже и анализировать.       Вот он и анализирует: «барьер», нервный и беглый взгляд, смущенная улыбка, брошенное вскользь «Он твой фанат» — все это дает огромный толчок для мыслительного процесса.       Думает, перебирает в памяти картины-воспоминания, изучает так тщательно, что голова готова взорваться от пронзающей виски боли.       Он же ничего себе не придумал, да?       Каждый взгляд, движение, фраза, касание — оно не на пятерых, когда они с Сяо Чжанем вместе; для него одного, лишь для него одного, дурня такого.       Ведь… Ведь с самого начала было ясно: Сяо Чжань-гэ помогал, учил, разговаривал, хотя Анна — снова спасибо болтушке — замечала все чаще, что ни для кого из них Сяо Чжань не делал.       Будто бы Ван Ибо особенный.       Будто бы он значит куда больше, чем все остальные.       Но разве так — можно? Чтобы для него одного, а не для всех — в самое сердце, сжимающееся от сладкой истомы и ошалело бьющееся, готовое выпрыгнуть из груди в любую секунду.       — Можно, — говорит Пак Сын, подталкивая Ибо к простой деревянной двери. — Иди.                     

***

      Они все держат его за руки, будто бы ему страшно и будто бы он может совершить с собой нечто ужасное. Прямо в чужом сознании, находясь в душной гримерке перед Новогодним концертом.       Но разве это так?       У Ван Ибо впервые за всю карьеру трясутся коленки и потеют ладони, будто бы ему снова семнадцать и он стоит напротив многотысячной толпы.       Пропасть под ногами манит в свои объятья, взгляды толпы полны голода и ненависти — хищники кружат вокруг, смыкаясь в кольцо, мешая сосредоточиться. Мысли в голове острыми стрелами пронзают насквозь, хочется выть — надрывно кричать, срывая голос до хрипоты.       Невыносимо душно. Щеки горят от смущения и страха — глупость какая, а.       Он выдыхает, пытаясь расслабиться. Упрямо смотрит на деревянную дверь, решительно тянется к ручке и…       В квартире Сяо Чжаня снова много света. Он слепит, заставляет чувствовать себя неуютно, и Ван Ибо прикрывает на миг глаза, а потом решительно произносит:       — Надо поговорить.       Чжань-гэ к нему не оборачивается. Лишь напрягает плечи, быстро пряча что-то под столом. Ибо подходит, аккуратно забирает из руки и хочет сказать: «посмотри, посмотри, посмотри».       Сяо Чжань не смотрит. Словно бы стыдится чего-то или же ему противно. Но портрет, что держит в руках Ибо, напечатанный на глянцевой бумаге, говорит в положительную сторону.       Он видел множество своих фотографий. На каждой из них у него разный образ — одинокий и грустный, недоступный и неземной, страстный и любящий, дерзкий и нахальный; Ибо хорошо выполняет свою работу, и фотографы никогда не жалуются.       Но этот Ван Ибо отличается ото всех, что довелось видеть. Он и сам позабыл, что может таким быть — настоящим, открытым, доверчивым. Сияющим так ярко, чем солнце и звезды, нежным настолько, что самому страшно от переполняющих эмоций.       Если его видят таким, то разве вообще нужны какие-то доказательства?       — Отдай, — глухо требует Сяо Чжань, по-прежнему не смотря на него. Руки того ощутимо дрожат, он дышит судорожно и рвано, будто бы….       Что будто бы в оглушающей сейчас тишине может случиться непоправимое.       Наверное, нужно что-то сказать. Но разве слова могут выразить все, что Ибо чувствует?       Никакие слова в мире, известные и неизвестные ему, не смогут передать и часть того, что сейчас творится в его душе. Сердце бьется глухо и быстро-быстро, готовое вспорхнуть птицей в синеву небес. Так почему же не выпустить ее?       «Давай, — вспоминает он настойчивый и жаркий шепот. — Давай».       Ван Ибо сглатывает ком в горле, улыбается и разворачивает к себе лицо гэгэ, держа того за подбородок.       — Я тоже, Чжань-гэ, — говорит он, едва касаясь его губ. — Я тоже.