Между строк

Любовь повсюду, говорила мама. Любовь, счастье и прочая приятная белиберда. Так просто, правда? Не надо ходить за три моря, чтобы обрести все это. Даже наклоняться и шарить под ногами не стоит, как и оглядываться в прошлое. Вернее, можно — но зачем? Любовь не положишь в карман. Любовь повсюду. Не бывает такого, чтобы любовь началась и закончилась; она была, есть и будет. Любовь — это и есть мы сами. На том стоим. А теперь подай-ка мне трубку, Стэнли, добавляла она, с улыбкой прислушиваясь к противному дребезжащему звонку. Посмотрим, сколько нам отвалит очередной болван, который хочет услышать эту с ума сойти какую удивительную истину от телефонной гадалки. Вот такая у них была мама.

***

Вьюга ударила еще сильнее, и, проснувшись от собственного надсадного кашля, Стэн с трудом перевел мутный взгляд на брата, пытаясь понять, день сейчас или ночь. В глаза словно толченого стекла насыпали. Или адских блесток Мэйбл. Был у них как-то опыт добровольно-принудительного макияжа под названием «прадядя Стэн — гуру гламура»… И ведь это тоже любовь, прошелестел сон, ускользая в темноту. — Без четверти двенадцать. Воды?.. — неведомым образом угадал его немой вопрос Стэнфорд, продолжая шуршать ручкой в журнале. Стэн отрицательно мотнул головой. Пить хотелось неимоверно, от жажды язык цеплялся о запекшиеся губы, а в горле без остановки ворочался злобный еж. Но он не хотел отвлекаться, чтобы ненароком не стряхнуть с себя остатки того, что увидел во сне. Что это ты вздумала мне присниться, мысленно обратился он к матери. То, что я валяюсь с простудой и мозги от этого плывут, еще не повод, знаешь ли. Не надо мне тут о любви… Где была твоя любовь, когда Стэнли Пайнс проехался задницей по заплеванному асфальту в обнимку с тощей спортивной сумкой. Где?! Какая же любовь допустит, чтобы два твоих сына потратили сорок лет своей жизни просто на возможность прямо смотреть друг другу в глаза? Так что давай без этих штучек, Ма. Мы с Фордом сами как-нибудь разберемся. Сорок лет… Тут на периферии сознания мелькнула какая-то мысль, но ухватить ее за скользкий хвост помешала ткнувшаяся в губы кружка с чаем. Ну да. Кого он хотел обмануть. — Не вертись. Постель снова сбилась. Стучало где-то в переборках. «Боевой Стэн» ощутимо переваливался на неприятно зыбких волнах, и Форду пришлось удерживать брата, пока тот жадно и некрасиво пил, много проливая на себя. Тихое попискивание радиостанции заглушало ревущее штормовое море. Перекатывалось по столу отложенное Фордом перо. Чай обжигал, не принося облегчения. Очень похоже на чувство вины, подумалось невпопад. И трудно было понять, кому именно. — Поспал бы еще. — Шестипалая ладонь прошлась по кромке одеяла, поправляя выбившиеся складки, когда обессилевший Стэн откинулся обратно на подушку. — Качает вроде меньше… Попробуй, пожалуйста. Хватит с него снов… Интересно, сколько на них сейчас высыпается снега. Миллионы и миллиарды снежинок, дофигаллионы! Ну, может, чуть больше. Надо занять Форда подсчетом, что ли. Пусть вычисляет свои объемы, кубометры и что там еще… силу ветра, направление, скорость… Тут Стэнли чуть не ухнул в мутный обморок, когда воображаемый снег завертелся у него перед глазами, а желудок с готовностью прокрутил сальто в ответ. Чертова простуда… Давненько ему не было так плохо. Только блевануть не хватало под ноги брату. Или он уже? Пусть считает или делает что-то еще, только бы не смотрел так… Как иногда они смотрели друг на друга поперек любой беседы, без разницы о чем. До отплытия Стэн страшно боялся, что им будет трудно говорить на темы, сложнее завтрака или плана поиска фордовых ненаглядных аномалий, — но нет, ничуть не бывало. Кто бы видел, как они тут друг перед другом душу выворачивали. Сколько всего вспомнили, в чем покаялись. Не научно-исследовательское судно, а корабль слез и памяти. И любви, мама, и ее тоже. Или лучше пусть Стэнфорд подсчитает, сколько они друг другу принесли извинений? Прости меня, Стэнли. Нет, это ты прости меня, Форди. Нет, ты меня, я больше виноват. Эй, Форд, у нас бумага в гальюне закончилась, ты меня простишь? Господи, как же они ржали, два старых дурака… Любовь была везде, любовь была во всем. Любовь прощала так легко, что дух захватывало. Они могли болтать о чем угодно, они могли молчать о чем угодно — это было неважно. Молчать порой получалось даже лучше. Стэнли-и-и, смотри, визгливо пели блоки, пока Форд, не говоря ни единого слова, выбирал из воды лебедку с очередными образцами вонючих водорослей. Смотрю, Шестопа-а-ал, отчаянно скрипели по мокрой палубе рыбацкие бахилы Стэна, когда тот бросался на помощь — опять же, молча. Все в этом мире есть любовь, изнемогал стылый морской ветер, наотмашь отвешивая им пощечины, одну за другой. Да, прошедших сорока лет не вернуть, но впереди их ждало все только самое лучшее. Все, кроме одного.

***

Смерть, в общем, тоже повсюду, вздыхала мама. Смерть — она и есть смерть. Куда ни взгляни, везде она. Стоит рука об руку рядом с любовью. И та иногда отступает на шаг, потому что смерть — это не любовь. Отступает, но не уступает, вот уж никогда и ни за что. Смерть отбирает почти все: тебя самого, твоих близких, бывает, даже память о них. Можно забыть лица и голоса ушедших. Но ты никогда не забудешь о том, что любил их. А теперь иди-ка, Стэнфорд, сюда, смеялась она, отодвигая надоевший за целый день телефон. Дай я тебя поцелую, чтобы твои дети были хоть наполовину такими же умными как ты, а тогда мне и умирать не страшно. Такая уж у них была мама. И меняться она не собиралась.

***

До того, как Стэнли проснулся от порыва ветра, ударившего в борт, он во сне спорил с Ма. Суть спора ускользала от смущенного Форда, брат страшно сипел простуженным горлом и слов было не разобрать. Кажется, они не сошлись в вопросах любви. Забавно. Ему всегда казалось, что из них двоих именно Стэнли больше «мамин» сын. Что брата Ма любит чуть сильнее, чем его, Форда. Она никогда не выделяла сыновей, не то что отец, но все равно, что-то такое ощущалось. И это его никогда не задевало. Он был слишком погружен в себя, чтобы обижаться. А еще — и теперь он понимал это особенно ясно — в вопросах любви к ближнему своему Стэнли обошел его на повороте еще тогда, в детстве. Для всех прочих в их тандеме успешным был Стэнфорд, старший сын, умница и надежда родителей. А Стэнли… Стэнли просто был рядом. Всегда, везде и всюду, все понимая, прощая и ничего не прося взамен. Ведь истинная любовь не кричит о себе. Форду не очень понравилась аналогия. Известно, кто там по маминой версии ходил с любовью под руку… Вот уж ничего общего. Совсем ничего, пусть даже он и разрушил больше, чем создал. Никто не святой. Почему мама позволила вышвырнуть Стэнли из дома, если любила его сильнее всех? Как такое было возможно?! Может, именно потому, что даже любящие ошибаются. Он, Форд Пайнс, ошибался. Надо уметь прощать себя, сказал ему брат, когда они только вышли в море. Не так уж это и сложно. Кто бы говорил… — Почитать тебе? — Форд рассеянно провел пальцем по корешкам книг и журналов, плотно утрамбованным на одинокой полке — единственное, что удалось втиснуть в их микроскопическую каюту, помимо стола и двух коек, закрепленных одна над другой. Когда Стэн впервые заглянул сюда, то лишь хмыкнул, разглядывая знакомую с детства конструкцию. Чур, моя подагра спит на нижней, заявил он, швыряя на койку вещи. Сейчас Форду было очень страшно смотреть на него, но он все же обернулся, чтобы услышать пожелания Стэнли. Тот лежал, укутанный в самый теплый свитер брата и два одеяла поверх, и молча улыбался в ответ. Лицо у него горело. Какой же болван, тоскливо промычал про себя Стэнфорд. Разлегся тут, а я трясусь уже которую ночь. — Нет? Я тогда допишу журнал. Скажешь, если что-то будет нужно. — Он забрал кружку и сел обратно, возвращаясь к наполовину заполненной странице. Стэнли неизменно посмеивался над его привычкой копаться в бумажках. Шестопал, ворчал он, человечество уже давно разучилось писать. Мы тут теперь жмем на кнопки. Один ты такой остался, неиспорченный, хихикал его противный братец. Чтоб вас Билл сожрал, бесился в ответ Форд, пытаясь совладать с сенсорной клавиатурой. Лишний палец, как ни странно, ужасно мешал, и Стэн с интересом наблюдал за этой схваткой титанов. Они уже давно перестали смущенно замолкать, когда речь заходила о том, что послужило причиной трудного привыкания Стэнфорда к современной технике. Любовь прощала, несомненно… Однажды, все так же ухмыляясь, Стэнли принес ему кое-что. Он внезапно пропал куда-то во время короткой стоянки, пока катер стоял на приколе в крошечном порту, куда они зашли меньше, чем на день, и Форд уже готов был заорать на брата, когда тот, взмокший и раздражающе-довольный, тяжело прогрохотал ботинками по трапу. И, пока Форд демонстративно стучал пальцем по циферблату, быстро протянул ему перьевую ручку. Ну ты подумай, утомленно сдвинул он свою неизменную шапочку на затылок, ты подумай, бро, весь их паршивый городок обошел, и почти нигде не было, хоть тресни. Теперь ты у меня самый настоящий задрот-заучка. Да и рука меньше будет уставать. Любовь все помнила. Любовь одаривала. Спасибо, Стэнли, пробормотал Форд, стискивая простенький черный колпачок до ломоты в костяшках. Спасибо. Пожалуйста, больно ткнул его в плечо невозможный Стэнли Пайнс. Ну что, плывем дальше? Находить радость в мелочах — вот и все, что порой нужно для любви. — Но ты все же постарайся уснуть. Скоро будет полегче, Стэнли, — как бы ему хотелось надеяться на это. Жар не желал спадать, и брат на первых порах бодрился, отмахиваясь от сердито зудящего Форда, так и норовящего подсунуть лекарства, одно противнее другого. Что-то мне нехорошо, забормотал он спустя несколько дней, стараясь кашлять мимо Стэнфорда. Этот захлебывающийся кашель особенно не нравился Форду — так же задыхался однажды он сам, по неосторожности подхватив пневмонию на безымянном астероиде. Он впихнул в Стэнли все, что сумел найти подходящего в аптечке, он вспомнил то, чему научился за долгие годы каждодневного выживания. Он сумел сделать невозможное: уложил этого упертого мерзавца в постель, заставляя вставать по графику, ведь залеживаться тоже было нельзя. И ничего не помогало. Штормом их накрыло на пятый день, когда Стэнли почти перестал спать, изредка проваливаясь в забытье, как в черную яму, а Форд окончательно решился вывести «Боевого Стэна» из исследуемой безымянной бухты в одиночку, чтобы доплыть хоть до какой-нибудь цивилизации. Надо было внимательнее смотреть на сводки, но до карт ли ему было тогда. Иногда любовь очень мешала. А еще любовь со смертью ходят рука об руку, разве нет?.. Помолчи, мамеле¹, не выдержав, мысленно взмолился Форд, глядя как чернила пачкают подрагивающие от усталости пальцы. Просто помолчи. Качало все сильнее и сильнее. Стиснув зубы, Форд упрямо уставился в журнал. На брата он больше не смотрел. Стэн так и не произнес ни слова с того момента, как проснулся. Да и зачем? Все равно, о самом главном они не говорили никогда.

***

На кого же вы у меня похожи, гадала мама. Так сразу и не поймешь. Ну, на отца само собой… Но не так уж и сильно, как бы ему хотелось. Тут другое. Посмотреть на вас — словно лепили по кусочку, по капле, волосок к волоску. Словно каждый, кого можно вспомнить, отдал вам часть себя. Чтобы, когда будут любить вас, любили и их тоже. И тогда смерть будет бессильна отнять наших родных, даже если их уже нет рядом с нами. У вас была большая семья, мальчики, ровным голосом рассказывала она, предварительно выдернув телефонный шнур из розетки, чтобы не отвлекаться на звонки. Такая большая, а остались только мы с вами. Никогда не бросайте друг друга, слышите? Никогда. Когда-то — очень давно, почти что в прошлой жизни — у них была мама.

***

Кашель наждаком прошелся по горлу и мучительно заклокотал в истерзанных легких, позволив вынырнуть из тяжкой полудремы, — и вот тут-то Стэн разозлился по-настоящему. Да что ж ты все никак не уймешься, чуть не выкрикнул он вслух. Остановила только боязнь спугнуть Форда, уткнувшегося в свою бесконечно скучную писанину. Как он только умудряется, бедолага… Каюта ходила ходуном, шелестя и опадая ворохом карт и графиков, налепленных Фордом повсюду, куда можно было дотянуться. У самого лица моталась фотография с близнецами-младшими, и Стэнли нашел в себе силы улыбнуться, пытаясь сосредоточиться на знакомых лицах, однако фокус не удался. Очки Форд еще раньше снял с него спящего и спрятал неведомо куда, да еще и свет погасил, оставив лишь настольную лампу. Чтобы глаза не уставали, как всегда занудно пояснил он. Ну и ладно. На кой дьявол ты несла все это при детях? Чему ты нас учила, у тебя что, солома в голове была? Что ты пристала ко мне со своей любовью?! Святые коврижки, да ты ведь даже не поняла, что все эти годы один твой сын выдавал себя за другого. Мысли путались и наползали друг на друга, не желая складываться во что-то более или менее связное, но гнев и обида были сильнее. Умник не спит уже вторую ночь подряд, Ма. Потому что боится, потому что мы оба боимся только одного. Того, перед чем бессильны любовь и счастье, сколько не утешай себя. Ты бросала нам мимоходом — любовь не имеет конца и края, мальчики. Но ты же и пугала нас неотвратимостью смерти, боже, и все это в перерывах между восхитительной чепухой за девяносто девять центов в час. Как это вообще в тебе уживалось?.. Форди как-то буркнул, что балабольством я пошел в тебя, и мне очень хочется думать, что это он так пошутил. Хотя надежды мало: мы оба знаем, что мой дорогой братец умудрился родиться вообще без чувства юмора… Его снова замутило. Лихорадка пробегала по спине ознобными пальцами, колюче дотрагивалась, собирая кожу в горсть болезненными щипками, морозила изнутри, и хотелось провалиться на морское дно, только чтобы прекратить это издевательство. Но хуже всего было отсутствие сна. Это выматывало почти до смерти, и он не понимал, не хотел понимать и даже думать о том, как Форд смог продержаться тридцать лет, не имея возможности расслабиться ни на минуту. — Стэнли?.. — в чуткости брату нельзя было отказать. Стэн прикрыл глаза, притворяясь если не спящим, то хотя бы дремлющим. Пусть Форд отдохнет хоть пару часов. Любовь должна щадить, даже если причиняет боль. Даже тогда. Особенно тогда. Что-то заскрежетало на палубе, но Форд даже не дернулся, с отсутствующим выражением лица уставившись на что-то, видимое только ему. Радиоантенна, почти безучастно подумал Стэн. Интересно, оторвало совсем или просто погнуло?.. Вот встану и посмотрю. Обязательно встану, Шестопал. Не бойся. Брат так смешно злился, когда Стэн притащил на борт свой портативный телевизор, заявив, что иначе он фигушки куда поплывет. Нудел что-то про маленькое судно, что он и так еле вместил на катер все приборы, и это не считая такелажа и навигационных огней… Разумеется, он разрешил. Любая мелочь, любое пожелание — они уступали друг другу почти во всем. Они слишком устали жить вне любви. Может, ты имела в виду именно это? Что, несмотря ни на что, нельзя не любить, не получится?.. Детей я не нажил, кому передавать мудрость? Племянникам? Они все знают гораздо лучше нас с Фордом, уж поверь… Не буду я забивать им голову всякой чепухой. Единственное мое наследство — это мой брат со всеми его научными степенями и жутким характером. Плохо это или нет, но пусть так все и останется. Кто знает, думала ли ты так же, глядя на маленьких нас. Что мы твое продолжение, что мы будем лучше, счастливее тебя, и никогда не предадим друг друга? Когда все родные сгинули в войну, когда не осталось даже могил, один только прах, — что тебе еще оставалось, мама? Только помнить их и любить, а потом учить этому своих детей. Потому что любовь никуда не исчезает, она везде, она во всем. В тех, кто ушел, в тех, кто станет жить дальше. Наверное, ты и правда в это верила, подумал он, пытаясь пошевелиться под тяжелыми одеялами. А еще ты была отъявленной лгуньей, такой, что до сих пор завидно, — так что правды мы уже никогда не узнаем. Поэтому отстань от меня, дай хотя бы поболеть спокойно. Непогода раскачивала катер, шумела в снастях, скреблась ледяной крошкой, стремясь добраться до спрятавшихся в каюте людей. Напоминала о том единственном, что может помешать любви. Боль ядовитыми коготками царапала горло в ответ, словно стремясь проскрести себе путь наружу сквозь него, старого упрямого Стэнли. Выкусите, твердо подумал он, засыпая почти по-настоящему. Отъехать на тот свет из-за какой-то простуды? Вот уж нет. Не сегодня. Не сегодня.

***

Надо уметь читать между строк, замечала мама. Иногда вся тонкость кроется в таких мелочах, что и не подумаешь. Одно простое слово, самое привычное действие могут стать откровением. Помочь увидеть то, что очевидно, но чего мы не замечаем, потому что смотрим и видим явное, упуская суть. Наверное, пока что я говорю не слишком понятные для вас вещи, усмехалась она, щелкая близнецов по любопытным носам. Ничего страшного. Слушайте и запоминайте, а понимание придет со временем. Как и умение читать между строк. Удивительно, но у них была мама, умеющая отвечать на все незаданные вопросы.

***

Шторм положил катер чуть ли не на бок. Рука, подпиравшая щеку, подломилась, и Форд едва не приложился носом о стол, выныривая из неожиданно цепкой дремы. Уснуть прямо за столом, задумавшись, с его-то опытом и тренировками… Позор какой. Хорошо, что Стэнли не видел, а то так бы и зубоскалил над ним до конца плавания. Порой любовь выбирала странные способы заявить о себе, и что тут можно было поделать?.. Встрепенувшись, Форд оглянулся на брата. Тот спал — или притворялся, как чаще всего бывало в последние дни, но хотя бы не бредил, споря с матерью не пойми о чем. А он, Форд, о чем спорил с ней сейчас?.. Ах да, они со Стэнли научились читать между строк. Мама, ты даже не представляешь, насколько хорошо. Научились говорить о пустяках так, что каждого слова можно было коснуться, взять в руки, прижать к себе, осязая вложенные в них тепло и любовь. Научились молчать до спазма в горле, так, что невозможно было дышать, и несказанное высекало искры из глаз, заставляя смаргивать предательские слезы. Потому что это была их жизнь, их память и только их боль. С этим надо было научиться справляться. Господи, ты просто вылитая сова, хрипел от смеха Стэн, когда с утра пораньше заставал сонного нахохлившегося Форда, слепо и удивительно бестолково шарящего по каюте в поисках очков. Сам он был на изумление бодр, весел и ворчал вдвое меньше обычного, несмотря на все болячки, выдуманные и реальные, а еще на не так давно нечаянно выроненный за борт слуховой аппарат. У меня особые потребности в вопросах сна, огрызался Стэнфорд, нисколько не сердясь на брата, — потому что слышал, не мог не слышать то, что Стэнли говорил на самом деле. Как бы я хотел, чтобы ты умел спать как все, бро. Чтобы сны твои не прерывались кошмарами, чтобы отдых приносил облегчение и не напоминал о сотнях ночей, проведенных в попытках не погибнуть. Мне так жаль, бро, что тебе пришлось выдержать все это по моей вине. Хотел бы я быть там с тобой. Я так горжусь, что ты все-таки выдержал и смог вернуться. Он слышал не произнесенное вслух так ясно и четко, словно Стэнли кричал все это ему в лицо. Он отворачивался. Он не понимал, как можно спрятать в обыденных фразах столько любви и поддержки. Понимания было недостаточно. Следовало просто чувствовать и делать то, что велит тебе сердце. А он так не умел, не получалось у него. Время от времени Форд ощущал себя глухим и слепым по сравнению с братом. Словно он, без малого гениальный ученый, тащился к главной истине своей жизни на скучно-правильных костылях теории и опыта, а его бестолковый Стэнли бездумно мчался вперед, во весь опор, страстно разрушая все на пути и не сдерживая дар любить без оглядки. Наверное, научиться до конца этому нельзя. Надо таким родиться. Настольная лампа тревожно мигнула, словно приготовившись умереть здесь и сейчас. Форду подумалось, что ему хотелось бы так же. Раз — и все. Просто выключиться и исчезнуть. Ему не нравилась идея загробной жизни, и не то чтобы он был агностиком — просто эта теория не находила в нем отклика. Подспудно раздражала огромным количеством неизвестных и тем, что слишком многое придется принять на веру. Но, в конце концов, Вселенная многомерна, и кто знает, что ожидало всех их за чертой. Форд решил для себя, что, как человеку науки, ему следует быть готовым ко всему. Вот только было еще кое-что, к чему подготовиться было невозможно. Незадолго до того, как заболеть, Стэнли сказал… Ну, в общем, сказанул. Они отдыхали в каюте, развалившись на койках и ностальгически сражаясь в старый-добрый морской бой. Форду везло, он «топил» корабли Стэна один за одним, лишь посмеиваясь сверху над сдавленными проклятиями и ощутимыми пинками ногой по своей койке. Давай, Стэн, подначил он, когда брату наконец удалось его «ранить», где же твое знаменитое везение. Дурацкая игра для дурацких принцессок вроде тебя, буркнул Стэнли в ответ, уязвленный грядущим проигрышем. Может, мое везение не распространяется на такую мелочь, Шестопал. Мне повезет в другом. Наверняка я помру раньше тебя, и в этом и будет мое счастье. А-четыре, подумав немного, добавил он. Убил, спустя бесконечно долгую минуту ответил Стэнфорд. Убил, повторил он шепотом, понимая, что его начинает мутить от навалившейся паники. Ты выиграл, Стэнли. А я проиграл. Только любовь могла сделать так больно. Он не хотел думать о том, что случится с одним из Стэнов, когда другого не станет. Никто из них не хотел. Они обходили все намеки на смерть, как бездонную яму, боясь заглянуть в нее, сорваться и исчезнуть там навсегда. Слишком опасная тема для тех, кто так долго ждал. Ведь вокруг было столько любви и надежды на будущее. Им столько надо было наверстать и исследовать, столько рассказать друг другу. О стольком промолчать. А Стэнли взял и нарушил их негласное правило, снова все испортив, как только он один и мог. Тогда Форд молча ушел на палубу, чтобы отдышаться, и стоял там, глядя на волны, до тех пор, пока на плечо не легла обветренная рука Стэна. Эй, сжал он пальцы, эй, Форди, перестань. Мы уже не молоды, ничего не поделаешь. Осталось нам меньше, чем было до этого, чего уж говорить. Но знаешь… знаешь, что? Если ТАМ что-то есть, если это все не враки про чертей и голожопых ангелочков, если… короче, я тебя обязательно подожду. Я умею ждать, ты знаешь. Хрен они заставят меня уйти куда-то без моего бро. Вот. Только любовь могла так утешить. Придурок ты, Стэнли, наконец смог выговорить Форд. Голос подводил. Будет он ждать. Ну жди, давай. Я, допустим, торопиться не стану. Вот, подумав, мрачно припечатал он, разворачиваясь к брату и неловко обнимая того одной рукой. Он не верил в посмертие. Но очень-очень хотел в него верить. Мама, как же он похож на тебя. Не знаю, на кого еще, но ведь он весь — ты. Сочетание несочетаемого. Господин Загадка. Гремучая смесь из в меру припорошенных цинизмом хитрости, полукриминальных замашек и смекалки. И бесконечных, воистину неиссякаемых, запасов любви. Аномалия, как она есть, бери и изучай: до конца жизни хватит. Он тяжело оперся на стол, собираясь встать и размяться. Надо было прогнать сон, так и тянущий веки вниз. Ветер немного успокоился и в каюте было почти тихо, не считая глухо бьющих в обшивку волн и инфернального воя, издаваемого радиостанцией на всех частотах разом, но звук Форд прикрутил на минимум еще раньше. Интересно, как шторм обошелся с теми, кто остался на открытой воде, если их так мотало у защищенного берега?.. — Ну и рожа у тебя, Шестопал, — дружелюбно прохрипели из вороха одеял. — И что это так тихо? А ну, дай угадаю: мы уже утонули, верно?

***

Жизнь — неизбегаемый опыт, пожимала плечами мама. Родился — и вертись как хочешь. И мир не будет под тебя подстраиваться, любовь там или не любовь. Умереть? Пфф, невелика хитрость. А вот прожить хорошо и достойно еще попробуй. Со смертью мы всегда один на один; жизнь же дает нам шанс протянуть кому-то руку. Не так страшно смотреть в будущее, когда ты не одинок, когда есть на кого опереться. Что говоришь? Друга хватит и одного, если он настоящий? Ах ты мой маленький мудрец, вроде бы потешалась она над насупленным Стэном. Все-то ты знаешь, все чувствуешь. Жить с душой нараспашку… Не знаю, не знаю… Никогда не угадаешь, дар это или проклятие. Как же хорошо, что она у них была.

***

Слабость давила на плечи. Стэн с наслаждением потерся уже основательно заросшей щекой о чистую наволочку: Форду пришлось сменить насквозь мокрое от пота белье. И свитер тоже, и два кошмарно тяжелых одеяла. Лихорадка отступила, оставив после себя легкий звон в голове и невероятное бессилие. Кашель никуда не делся, но теперь Стэн, чувствуя себя почти невесомым, точно знал, что худшее позади. Что он здесь, живой, хоть еще и не совсем здоровый. Жизнь была вполне приемлемой в заданных условиях, как выразился бы Стэнфорд Пайнс. Ох какое у него было лицо, когда Стэн наконец очнулся и сразу выдал пару своих острот. Дедунчатых, как придумала однажды Мэйбл Пайнс. — А должок-то все еще за тобой, Шестопал. — Он прислушался к шороху на верхней койке. Брат ворочался, не в силах сразу уснуть из-за перенапряжения. И то, лег он только когда Стэнли пригрозил встать и дать кому-то по его упрямой шее. От большой любви, конечно же. — Это просто смешно. — Ага. Смешно. Суть ты уловил. — Стэн прикрыл глаза. Слабый свет от лампы все еще нещадно слепил, но Форд почему-то наотрез отказался ее гасить. Впрочем, тоже мне, великий секрет… Страх втягивал щупальца в темноту, клубком свиваясь в дальних углах, куда не доставал спасительный золотистый ореол. Страху было слишком вольготно здесь в последние дни. Мой брат живой человек, со своими фобиями и слабостями, борясь с приятной дремотой, подумал Стэн. И даже способностью к глупым поступкам, хах. Как и я. Ровно неделю назад они, дурачась на берегу после экспедиции в диком нагромождении скал, пускали блинчики из камней по воде, и Форд — вот уж немыслимое дело — умудрился проиграть вчистую. Желание, желание, завопил не верящий своему счастью Стэнли. Изобрази Утка-тива, Шестопал! Бедный Форд, он даже не сразу понял, что Стэн это серьезно. Не буду я ничего изображать, взорвался Стэнфорд, придумай еще что-нибудь. Но Стэнли уперся насмерть, апеллируя к святости карточного долга, и они страшно поругались прямо на берегу, швыряя друг в друга свежесобранными образцами. Да так, что Форд сбежал спать в рубку, не оставив Стэнли иного плана мести, как незаметно, прямо с трапа, поминутно окунаясь в ледяную воду, в предутренних сумерках выловить парочку больших и злобно бьющихся рыбин и метким броском отправить их к Форду — чтобы знал! Судя по звукам, в рубке начался фестиваль, и Стэнли пришлось запереться в каюте, злобно хохоча в ответ на гневные вопли брата из-за двери. Когда ты повзрослеешь, Стэнли Пайнс, остервенело тряс ручку перемазанный чешуей Форд. Нет, ты мне скажи, когда! Если вдруг и повзрослею — пристрели меня в ту же секунду, горланил Стэн в ответ. Давно ему не было так хорошо. И было хорошо до самого вечера, пока температура не напомнила, что за все хорошее надо платить. — Как думаешь, что должно случиться, чтобы мы не поубивали друг друга? — Форд попытался попасть снятым свитером на стол, но от усталости у него не получилось, и неаккуратный комок плюхнулся прямиком Стэнли на лицо. — Руки-крюки. — Он было спихнул свитер дальше, на пол, но, подумав, свернул его потуже и подложил себе вместо второй подушки. — Я-то знаю, но мне интересно послушать твою версию. Слегка покачивало: вверх-вниз, вверх-вниз. Море с любовью держало их суденышко на ладонях, словно извиняясь за свой недавний разгул. И в такие минуты верилось, что да, любовь во всем, везде и всюду. — Я пришел к выводу, что многие наши проблемы проистекают из концепции дуализма. Если проанализировать наше поведение и согласовать его с принципами взаимовлияния и равноправности двух несводимых начал… — Форд осекся, когда Стэн внизу грохнул от смеха, сотрясая обе койки разом. — Что?.. Это не такие уж смешные слова, и… — Иногда знаешь чего мне хочется? Найти тех идиотов, которые присвоили тебе все твои двенадцать научных степеней, и посмотреть им в глаза. — Пришлось утереть невольные слезы вовремя подвернувшимся свитером. — Ох ты ж, Форди… Ладно, спишем это на то, что ты слишком долго был задротом, а потом прихехешницей у безумного треугольника, затем настоящим козлом, а еще… — Стэнли!!! — Прости. Причина есть, и она проще, чем ты думаешь. — Да ну? И какая же? — Хвала неизвестно кому, Форд не обиделся. — Ты мой бро. Ты мой бро, бережно кутало их тепло по рукам и ногам. Море, тишина, золотой свет — слой за слоем, стремясь укрыть от всех печалей и оставляя в нежной сердцевине самое главное. Как когда-то давным-давно, когда весь мир состоял лишь из них двоих. Ты мой бро. Проще не бывает. По-комариному тонко, на пределе слышимости, звенело раскалившееся стекло труженицы-лампы. Сквозь подступающий сон казалось, что кто-то развешивает над ними стеклянные нити, и стоит только потянуться… — Как так получается, Стэнли? Вот как так? Почему сейчас единственный умный человек в каюте — это ты? И самое главное — почему меня это радует?.. — Потому что полный Шмебьюлок… — растроганно кашлянул Стэн. — Кря-кря, — очень сердито отозвался Форд.

***

Порой любовь ходит такими тихими тропами, что трудно понять — вот же она. А иногда совсем просто, стоит лишь научиться читать между строк. Смерть есть смерть, а жизнь есть жизнь, и она таки неизбегаемый опыт. Особенно, если этим опытом является твой брат. Маме бы понравилось.